— Никаких прямых указаний на это нет, — мягко осадил меня товарищ. — Не фантазируй.
— Но Калашников изучал эксперименты учёных над Васильевым, — ввязался в спор я. — И теперь, скорее всего, разыскивает Димку. Поэтому, Док и отпустил его. Чтобы тот не стал «добычей» Калашникова.
— Всё это не исключено, — кивнул головой Пуля. — Но и неоднозначно.
— Скажи, а что Болотный Доктор думает о фигуре Калашникова? — Решил я открыть карты Пуле. — Что за документы они не поделили с наёмниками?
— Ээээ, притормози, — расхохотался Пуля. — Калаш — индивидуум скрытный. Даже Доктор не знает, что у него на уме. Я рассказал всё, что смог. Доктор за ним присматривал. Достаточно долго. То ли «Зеркало» что-то ему показало, то ли сам Болотник что-то предчувствовал. То ли псевдоплоть на хвосте принесла ему какую-то информацию, если ты понимаешь, о чём я… — Понизил голос торговец. — Дела, которые Калаш крутил в Зоне, не всегда были законными даже по местным меркам. На его совести много жизней, но я не желаю его демонизировать. В первую очередь он — исследователь и бизнесмен. Не мне осуждать его методы, положа руку на сердце. Хочешь подробностей — поговори с Доком. И, если захочет, он поделится своими соображениями. Я не был соглядатаем при Калашникове. Мы просто партнёрствовали, до тех пор, пока обоим это было выгодно.
— Ладно, — встрепенулся Полковник, стряхивая с себя остатки задумчивости. — Пора двигаться дальше. Лично я давно отметил для себя одну маленькую деталь — Доктор, как и Калаш, никогда не открывает соратникам всех карт, хоть его и невозможно упрекнуть в бесчестии, в отличие от Калашникова. Но эта странная привычка не договаривать портит всё светлое впечатление о нашем дражайшем Докторе.
— Честно говоря, не удивлюсь, если по его приказу Калаша убрали Филонова. — Нахмурился Финик, вставая с пола. — Дружба — дружбой, а финансовые интересы превыше высоких материй.
Пуля протянул мне «Зеркало», и я с содроганием сжал ледяную рукоять. Настолько крепко, чтобы случайно не выронить его от волнения. Мигом заиндевевшие пальцы отказывались меня слушаться. Артефакт оказался необычайно тяжёлым, будто цельнолитым. Холод тут же сковал мне пальцы, пробираясь глубоко под рукав комбеза.
Заметив моё замешательство, Пуля ободряюще улыбнулся:
— Необычные ощущения, правда? Ничего не бойся. Мне кажется, что таким образом мыслесфера Зоны «подключается» к человеку, обнаружив нового «пользователя». Дальше все будет иначе.
Когда холодные пальцы Зоны перестали шарить по моей руке, я решился, наконец, заглянуть в «Зеркало». Последнее, что помню, это взволнованный взгляд полковника, обращённый ко мне из чернильного небытия.
И вот я уже стою на высокой трибуне стадиона. По выцветшему полю, заросшему молодыми деревцами, носится одинокая псевдоплоть. Похрюкивая, она лепечет, как седой старец, имитируя звуки человеческой речи. Но я не могу разобрать ни слова. Ветер, задувающий мне под куртку, воет в ушах, вызывает приступы нестерпимой дрожи. Я присаживаюсь на ступени трибуны, укутываясь в невесть откуда взявшееся потрёпанное ватное одеяло, перевожу взор на поле… и вижу там Димку. Откинув с лица темный капюшон, он смотрит на меня пронзительно-серыми глазами…
«Стоп-стоп-стоп. У него же ореховая радужка», — сознание услужливо подкидывает мне воспоминание. Вот я впервые заглядываю в глаза другу, словно в прошлой жизни, и удивляюсь необычно светлому оттенку его глаз.
Озноб проходит по телу. Словно электрошок, резкий и ободряющий, потому что я понимаю, что это не друг детства, а Зона, смотрит на меня со стадиона.
Чувствуя опасность, я скидываю одеяло и стремительно несусь вверх по трибунам, но спотыкаюсь, соскальзываю и, больно ударяясь о ступени лечу вниз, на поле, попутно царапаясь о молодую осинку, проросшую сквозь трухлявую доску…
«Ты же скучал по мне?» — Невысказанный вслух вопрос застревает в моей голове нестерпимой болью. Димка приближается и одним мощным рывком поднимает меня на ноги.
«Мы по тебе скучали», — от звона в ушах я сжимаюсь, буквально повисая на его руках.
«Док сам нас отпустил. Благодари Дока», — я закатываю глаза от боли и почти теряя сознание, оказываюсь на раскисшей почве стадиона.
— Ты их убил? — Вспоминаю я разгромленный пост «Свободы» с пропавшими "фримэнами".
— Смерть — это самое малое, что они заслужили. — Отвечает мне друг своим простым, человеческим голосом, и боль отступает. — Те нелюди стали насильниками и убийцами, придя в Зону. Их суть проявилась. — Ухмыльнулся он. — Они живы. Пока не искупят свои грехи. А потом мы решим, что с ними делать, — в голосе его снова звучит металл, тембр становится чужим и грудным, необычайно глубоким, словно искажённым каким-то прибором… и я понимаю, что Зона снова говорит со мной через Димку.
«Присматривай за своими друзьями», — Димка пристально смотрит мне в глаза, и голову просто разрывает от жгучей боли — как будто раскалённый штырь ввинчивается в мозг. Я теряю сознание и просыпаюсь на кафельном полу в окружении группы.
