Мы вылечим, как-нибудь выходим его, говорил маме мир, но место ему распоследнее — нечего было матери противопоставить, особенно когда и отец сдался и ушел, не пожелал быть отцом инвалида. Только любовь вела маму через череду ошибок к исцелению меня. Но любовь везде разная, во мне любовь — это воздух, и его очевидным образом недостаточно, а что в ней любовь, тем более теперь, когда нет ни ее отца, ни моего отца, когда мы семейка из двух сирот, связанных в узел ужасом перед наступающим миром Предчувствия?.. — Пусть сама расскажет, есть ее автор и ее рассказчица. Я проник в ее мякоть под стальным панцирем, дождался, пока слезы выступили на ее глазах, пока она не пробормотала, глядя на то, как Дамиан награждает в ночи Левушку незаслуженными щелбанами: «Ну сынок, ну так же нельзя», — и меня враз, вдруг, как будто я чуткий поэт, а не вот это чудовище, — отпустило, и я поглядел на Леву впервые с любовью, и дал ему жить и дарить мне болезнь два года, и я простил его и себя за болезнь легких.
Так мой дом перестал быть пустым, и приход домой стал не напрасным, так я впервые поступил совершенно естественно: сделал наивную глупость во имя любви, не продумывая ни выгоды, ни путей отступления, и меня затолкала глупость в немощь и почти во смерть, и я не жалел. Так доводы против веры разрушил не говоривший ни слова пятый учитель.
А хрипы тела были теперь регулярными моими спутниками в тексте. А куда деваться? Долго прятать не удалось, каких-то двадцать с небольшим лет, и я поехал на новый круг с ними. По-своему красиво было узнавать тело заново, знакомиться с ним.
Помню, в Сиэтле я ночевал в подземной квартире (
Я словно в Музее самого богатого, удивительного мира — порождения невероятной цивилизации, подобия ей не было в прошлом и не случится в будущем. Свобода дойти до самого дна и превратиться из людей в животных, а потом обратно вознестись подарена ей, и щедро наполняется достатком ее земля, чтоб воплотилась эта дхарма. Небоскребы Сиэтла теснятся на узкой гранитной плите, которая, если грянет гром и разверзнется пасть земли (так пишут эксперты), не уйдет в океан, а выдержит и сохранит все эти конструкции, но канет в пропасть малоэтажная окружающая субурбия, и, впрочем, к черту ее!.. Вот они и лепят свои стальные башни, пронзающие небо прожекторами и бессмысленным ионным сверканием, громоздят богатство; даунтаун отражается многокилометровыми тенями в заливе, по которому я с мамой следую из города на отступившие от материкового побережья острова, и когда лодка проходит половину маршрута, видим: еще выше, над небо-скребами, расправила разгневанные плечи разгневанная гора Rainer, третий позвонок старинного дракона.
Другие два позвонка: гора Helen и гора Шаста. Три чутко спящих вулкана стерегут душу Большой Калифорнии, простирающей власть над побережьем целого континента.
В тени Шасты живет последняя моя женщина-любовь Юлия, и пока мы с матерью плывем по заливу вокруг Сиэтла, из ниоткуда взявшийся туман вдруг заволакивает лодку и ловит нас в холодные белые объятия, и я звоню ей. Говорю как есть… мол, вижу позвонок того же дракона, на позвонке которого сидишь ты; Юлия медлит с ответом, будто голос выволакивает ее из медитации, которую не следовало прерывать, и говорит… мол, это здорово, но давеча рассталась я с тем, ради кого отправилась в путешествие, и мое сердце раздавлено, нет у меня больше сердца — было ли такое у тебя?.. Туман забирает мой ответ, а Юлия все говорит, чистая, как всякий человек, прочищенный подлинным страданием — уж мне ли не знать?.. говорит…
мол, потеряна теперь, продувает насквозь лютый ветер, потому что Шаста — это высокая гора, а я поселилась высоко, и уже ранним сентябрем здесь воцаряется заморозок, а может, и летом не уходил он — не помню, да и плевать; так мне холодно, Кави, я позвала бы тебя (так и сказала: «I would call you to go up here, to the summit where I am»), да только что толку?
Связь рвется, мертв мой телефон, я мечтаю о дне, когда выброшу к черту Apple/Android, куплю себе старый кнопочный телефон без приложений или работающий на open source’е, и там не будет знать машина-левиафан, что я смотрю, скачиваю, заказываю, скрываю, редкая привилегия подлинно богатых людей, я мечтаю о ней скромно, это несбыточно, я нищий крестьянин, я заперт в тело, которому дано сегодня отдохнуть на пароме, скованном туманом посреди залива, а завтра ждет его возвращения земля, пахота… А последняя девушка, которую я любил, не дождется звонка.
