Как узнать, о чем думает она теперь и каково ей было пробудиться?.. Ее сердце вытекло и не бьется, она удивляется, что я слышу, ее не должно быть слышно. Я отправил ей фотографию Левушки, анимированную, трехмерную, чтобы она немного оттаяла, и действительно (мы заговорили вновь неделю или месяц спустя по видеосвязи) на мгновение лицо ее прояснилось. Она заметила в котенке ангела и вспомнила за ворохом одежд ее душа, что она душа.
Что она лишь временно опущена в тело — вспомнила, — а в надмирном, надгорном мире царит по-прежнему любовь — вспомнила тоже. И единство царит, а мы ненадолго отсоединены, чтобы вкус их испытать, потому что нельзя почувствовать вкус сладости, будучи самому сладостью, а мы-души — это незамутненная сладость, которая не перестанет. Но хорошо, что вручены оказались нам эти тела, ведь без них не родилось бы желание и не было бы вечера, наших единственных сумерек, соединившихся в последнем поцелуе, в последних объятиях друг с другом; не запомнил бы веселящийся Наблюдающий странную химию эмоций, которую мы раз испытали, испили и отпустили навсегда — всем этим обязаны телам. И сухая двухмерная вязь строчки уж не вернет нас с Юлией в ту же комнату, да и не стало давным-давно дома, где мы любили друг друга. Это был хороший вечер, но тоже стал он давно древностью, из которой я протекаю…
Впрочем, пробыла в улыбке Юлия недолго, сказала, что повесится завтра или на днях — давно она откладывает, но хватит тянуть — на одном дереве, уже выбрала, или на другом — подобрано несколько кандидатов с крепкими ветвями; ответила, чтобы я не вздумал ехать, чтоб не отговаривал; задумался, что предыдущая часть была про поездки и поиски: преступников, женщин, смыслов, денег, а эта часть не про то, чтобы находиться в движении, и что хоть мы и плывем с изрядной скоростью вдоль побережья богатого Сиэтла — мегаполиса, оккупированного китайскими деньгами и цветущего сакурой по весне, будто это Япония, где мне уж, похоже, никогда не очутиться, тем не менее главное путешествие уже свершилось: я пересек реку неверия и оборачиваюсь на все, что приключалось: на всех людей, и поверх них вижу узор, о котором толковал на берегу со мной Тибетец, и что мне нет смысла ехать спасать Юлию и по-своему прекрасно, что завтра где-то станет меньше на человека, которого я знал и любил. И он сделается тогда настоящим жителем древности.
«От любви нельзя отказываться», — это были Юлины слова. И я мчусь спасти ее, выйдя из оцепенения виртуальных переписок/созвонов/ссор. Мне надо все исправить! — однажды просыпаюсь я, все еще больной, с ясной мыслью.
Ведь это я тогда проводил ее на автобусную станцию, сказал: don’t bother, go now quickly and happily to the one you truly love, ведь это я перед последним объятием выслушал:
Гурума, мол, только использует святость и своего божественного Наблюдающего Бога, чтобы получать от мира признание, — обиженно пробормотала это Юлия мне на ухо, затягивая петлю моих сомнений в вере, ведь до прихода Левки еще дни и недели; мне было больно ее слушать, я не хотел терять Гуруму — человека веры теряешь, едва усомнишься в чистоте его веры, это как усомниться раз, что набираешь в бутыль воду из священного родника, и все, на другой день свалишься с кишечной инфекцией, потому что только верой сохранялась чистота той воды, и так со мной было не раз. Мне мать напомнила, она была со мной на том судне, шедшем вокруг Сиэтла, когда мы застряли в тумане на долгие часы, потеряв из вида разгневанную гору Rainer, и причалы мегаполиса, и соседние корабли, и все-все-все. Наполнила меня циркулирующими смыслами мама, напомнив: ты верующим в восемнадцать лет ходил по три километра в одну сторону с бутылями, набирать из родника в нашем парке в Митино воду, это было зимой, все хрустело и гудело, и время не было драгоценным, в России никто не платит тебе за время, только за страдание и за тяжесть, что ты несешь, так вот — напомнила мать — ты пил эту воду, точно текущую из черт знает какой жопы, пил и не болел, а как разуверился, так сразу и слег. И я вспомнил: а ведь и вправду.
«Не отпускай его!» — запоздало воскликнул я в погасший, обесточившийся экран, крикнул Юлии, которая не услышит; впрочем, и не думала она отпускать возлюбленного, просто время настало, просто дыхание ее сбилось — так бывает, уж мне ли не знать?.. И какие бы ты ни прикладывал усилия, чтоб починить — превращением в спад оканчивается любой подъем. После самой высшей точки наступит падение, надо просто принять это.
