Я не принадлежал к тем сотням тысяч, которые сегодня выстроились вдоль улиц и махали издалека портретом или самодельным плакатом, или вскидывали кулак, или пели национальный гимн, пока процессия довольно быстро двигалась от Винья-дель-Мара. Я не провел ночь у какой-то обочины на этом пути, чтобы быстро поприветствовать гроб, покрытый огромным флагом Чили. Я больше не был анонимным голосом в мощном потоке истории.
Я пришел сюда по официальному приглашению, я предъявил у собора пропуск, который помог мне миновать два полицейских кордона, потому что семья Альенде признала мои заслуги, потому что завтра я открою культурный форум, посвященный памяти Альенде. И можно сколько угодно вспоминать тот сентябрьский день 1970 года, но это не уничтожит прошедших лет, не заставит меня поверить, что сегодня мое место – с толпами борцов, заполнивших площадь. И все же я приостановился у дверей собора, захваченный вторым воспоминанием, горем другого сентябрьского дня, которое с тем же постоянством меня не отпускало.
Не 11 сентября 1973 года, а следующий день, 12-е, когда Тенча похоронила своего мужа в Винья-дель-Маре. Без моего присутствия, конечно же. Я прятался, был заперт в конспиративной квартире жестким комендантским часом, соблюдение которого возложили на солдат с приказом убивать на месте. Мне удалось улизнуть на десять минут, чтобы с соседского телефона позвонить Анхелике: у нее были именины. Мы планировали устроить веселую вечеринку с друзьями, которые сейчас уже находились в бегах, и моим единственным подарком ей стало известие о том, что я не арестован, не убит.
В соборе находилось много других сторонников Альенде, которые тот день, когда нашего вождя тайком опускали в безымянную могилу, провели так же, как я – или в еще худших обстоятельствах. Кого-то, как Фернандо Флореса, министра, на которого я работал в «Ла Монеде», отправили на ледяной остров Доусон в Патагонии. Другие, как Энрике Корреа, начали отважную жизнь подпольщиков, посвятив себя организации сопротивления, не зная, не станет ли очередной рассвет их последним. Еще кто-то отправился в изгнание, постепенно возвращаясь в Чили.
Однако в соборе были не только альендисты, не только Тенча с семьей, бывшие министры и конгрессмены Народного единства, известные руководители профсоюзов и левые деятели культуры и искусства, – не только наша сторона чилийцев. В церемонии принимала участие большая группа христианских демократов – людей, яростно боровшихся с правительством Альенде, но затем ставших основой коалиции, которая с трудом совершила чудо, отодвинув в сторону свои разногласия, чтобы нанести поражение диктатору, в том числе и печально знаменитый Патрисио Эйлвин, который как президент сената в 1973 году саботировал все попытки создать фронт для противостояния неминуемому путчу, а семнадцатью годами позже как президент республики публично приносил покаяние, организуя похороны человека, которого помог уничтожить.
Сегодня бессмысленно было думать о том, что разделяло сторонников Альенде и его противников, потому что именно это противостояние подготовило почву для диктатуры, и, если приверженцы демократизации Чили будут упорствовать в обвинениях («Вы, христианские демократы, приветствовали военный переворот», «вы, альендисты, собирались превратить страну в коммунистическую диктатуру»), наши свары позволят вернуться Пиночету и его присным.
Как один из множества воинствующих левых, я принимал активное участие во встречах и дискуссиях, которые привели к этому столь важному союзу бывших противников, ныне примирившихся. Как ни трудно мне было прикусывать язык и не напоминать нашим новым партнерам об их прошлом предательстве демократии, это было возможно, я это делал, вместе с миллионами компаньерос, каждый день.
Тогда почему бы не сделать это еще раз, не войти в собор и не получить мою награду, нашу награду – эти похороны, которых мы с таким жаром требовали? Неприятный ответ: я боялся, что это официальное прощание, которое реабилитировало нашего президента, делает его менее опасным.
Да, он придерживался стратегии ненасильственных действий и компромиссов, но при этом призывал к мощной конфронтации и подрывной тактике тех, кого исключили из истории, он поддерживал освободительные войны в Латинской Америке, Вьетнаме и Южной Африке. Да, он верил в возможность уничтожения системы угнетения и отчуждения изнутри правовой системы, однако не питал иллюзий относительно правящего класса Чили, он знал, что элита будет соблюдать законы только в том случае, если эти законы продолжат служить ее интересам. Да, он приветствовал бы то, что мы отвоевали обратно ту демократию, в которую он так страстно верил и за которую умер, но он предостерег бы от принятия договора, который ограничивал эту демократию настолько, что сделал невозможным глубокие и насущные реформы. Он был бы против того, чтобы дать право вето неизбранному консервативному меньшинству.
