Я видел, как безногий старик плачет, уткнувшись лицом в мятый чилийский флаг, видел детей, которые еще не родились к моменту смерти Альенде, но которые теперь скандировали его имя, словно заклинание против смерти, видел руки, поднимающие фотографии, которые, как тот портрет у Карикео, хранились в каких-то тайниках все эти годы. Я видел полунищих рабочих, которые отказались от дневного заработка (правительство не объявило этот день выходным), чтобы иметь возможность рассказать внукам, что были здесь, на этом поле мирного сражения. Я видел охапки цветов, приготовленных, чтобы засыпать кортеж разноцветной вьюгой, видел воинственно поднятые кулаки, видел потупленные взоры, видел, как немолодая женщина толкает свою инвалидную коляску к новой гробнице Альенде, словно к небесам. Я изумлялся тем миллионам часов, которые понадобились этим компаньерос, чтобы набрать достаточно сил для спасения своего Сальвадора, их и моего, то тело, в котором мы – да, мы! – поддерживали жизнь в запретных глубинах своей яростной фантазии.
А потом они исчезли из виду, оставшись за пределами площадки, где должна была проходить основная часть церемонии: ее окружили заграждениями с теми же полицейскими, которые много лет безжалостно их избивали, – конными полисменами и полисменами в броневиках с водяными пушками и слезоточивым газом, полисменами для защиты меня и других приглашенных, чтобы мы могли спокойно слушать прощальные речи.
Выступил премьер-министр Франции, один из министров Альенде, а затем – Тенча, которая сказала нам, что в гробнице Альенде лежат не останки, а семена, и, наконец, Эйлвин, который заявил, что, присутствуй здесь Альенде, он бы вместе с сегодняшними чилийцами участвовал в попытке создать страну братьев, преданных свободе, справедливости, солидарности. Эйлвин признал, что они с покойным президентом были противниками, но сейчас наступило время примирения. Очень трогательно и вдохновляюще, но при этом предсказуемо, особенно упоминания о героизме – но ни один из них, и уж, конечно, не Тенча, не упоминали суицид, хотя наверняка он присутствовал в мыслях у всех.
Не то чтобы я рассчитывал собрать какие-то подсказки: я заранее решил отделить сегодняшние события от задания Орты, не уподобляться копам на похоронах с массой подозреваемых, наблюдая из теней с отрешенным, отстраненным видом, благоразумно держась подальше от боли близких усопшего. Нет, я сам был близким усопшего, пришел проститься с тем, кого любил и потерял.
Те, кто сильнее всех любил и потерял больше всех, – это, конечно же, члены семьи Альенде и его ближайшие друзья и сподвижники, которым были дарованы недолгие тихие минуты для размещения тела в мавзолей. Мое приглашение позволило мне прийти сюда – но не включило в ту немногочисленную группу. Мне пришлось пройти через кладбище и терпеливо дожидаться своей очереди, чтобы спуститься по ступеням в усыпальницу и прочесть надпись на надгробии – часто повторявшиеся последние слова о широких дорогах, по которым сможет идти свободный человек завтрашнего дня. Настолько близко от тела Альенде я был только за пару дней до путча, когда мы случайно встретились в одном из коридоров «Ла Монеды». Может, эта новая близость даст мне прозреть его наследие: будет ли оно определяться победной ночью 4 сентября 1970 года или ужасающим поражением сентябрьских дней и ночей после путча, будет ли извлечен некий урок в этом лавировании между этими противоречивыми воспоминаниями?
Я невольно опустился на колени и склонил голову, словно в молитве.
Что он пытается сказать нам из-под той груды камней, где ныне покоится? Признает ли, что чилийский путь к социализму был ошибкой? Или же Альенде подтверждает свою веру в демократию, говоря, что в следующий раз у нас все получится, но что ему пришлось выйти из этого сражения, удалить себя, чтобы новые мужчины и женщины смогли выковать лучшее, более правильное решение?
Неизвестно, как долго я продолжал бы так размышлять, если бы меня не прервало мягкое прикосновение к плечу.
–
Я вздрогнул и поднял голову. Девушка с длинным конским хвостом, в белой футболке и красной нарукавной повязке – знаке дежурных – стояла рядом. Я не отозвался сразу же, и она повторила на английском (кстати, довольно беглом):
– Извините, сэр, но вам надо идти. Другие ждут.
С самого моего приезда в Чили в 1954 году я привык, что меня относят к иностранцам, так что добродушно смирился с ее неверным определением моей национальности, встал с колен и, решив не смущать девушку указанием на ее ошибку, поблагодарил ее по-английски. Она указала на специальные автобусы, которые будут отвозить приглашенных обратно в центр города.
