Музей суицида полностью

Когда она уже не могла меня видеть, я прошел мимо каких-то надгробий к главному входу на кладбище. Девушка была права: мне надо идти, идти дальше, сняться с привилегированного насеста, откуда я наблюдал за похоронами. И она была права и в том, что другие ждали возможности попрощаться с Альенде – там, на улицах. Пора было ускользнуть, смешаться с толпами, чьи крики становились громче и отчетливее по мере того, как я подходил ближе: множество альендистов не желали уйти домой, не оставив у памятника свои послания, гвоздики и слезы, стремились упасть на колени так же взволнованно, как я, и прошептать благодарственную молитву. Барабанная дробь волнения шла мне навстречу, стук, нелепо напомнивший мне дятла, которого Орта показывал нам с Пепе на прогулке… А может, не так уж и нелепо: ведь их сердца, их ноги, их поднятые кулаки сообщали воздуху, что они выжили, как те птицы, – несмотря на непогоду, охотников и хищников – этот народ Альенде, не пожелавший тихо исчезнуть.

Надеялся ли я на то, что, ненадолго отринув свой статус, убежав к ним, я смогу уничтожить образовавшуюся дистанцию? Или мне хотелось проверить, какие связи между нами еще сохранились, хотел ли я, чтобы мое безмолвное присутствие в этой громадной, колышущейся, потеющей, величественной массе народа доказало, что я по-прежнему ему служу?

Я вышел за полицейское ограждение, защищавшее меня от этой толпы, разделив их нетерпение и гнев на несколько минут, глупо притворяясь, что не вышел только что с кладбища, куда они направляются. Я задержался достаточно надолго, чтобы услышать, как какой-то чиновник с платформы призывает их к терпению: все смогут почтить президента Альенде, если будут мирно дожидаться своей очереди, говорил он. Весь мир на нас смотрит, давайте покажем, что мы люди цивилизованные. Но люди достаточно долго были терпеливыми – сейчас и в предыдущие семнадцать лет, а может, и вечно, они и их предки – и теперь огромной приливной волной смели полицию, чтобы столкнуться со следующей цепью, готовой пустить в ход дубинки. Не так мне хотелось закончить этот день – с синяками и, может, даже переломами, – так что я повернулся и пошел по авенида Ла-Пас, проспекту Мира, где мирным было только само название проспекта, по которому двигались все новые потоки пришедших на похороны.

Притворяться, будто я принадлежу к этой людской реке, было тем сложнее, что я оказался единственным, кто шел в противоположную сторону от кладбища. Однако я стряхнул с себя это чувство отчуждения, когда услышал, как они скандируют, словно из глубин восторженного прошлого: Allende, amigo, el pueblo está contigo, «друг Альенде, народ с тобой», перекликаясь с тем, что говорили стены, сами камни Чили. Потому что прошлой ночью бригады нарисовали громадные нестойкие фрески, в основном с лозунгом Hasta siempre, Compañero Presidente, «навсегда, товарищ президент». Но на некоторых были и другие слова: Allende vive el corazón del pueblo, «Альенде живет в сердцах людей», Альенде, Альенде, мы тебя не предадим, Gracias, Chicho. Однако слова были не так значимы, как рисунки и цвета, и то, что – пусть только в одну эту короткую сентябрьскую ночь – подростки из аэрозольных баллончиков напыляли на камень, бетон и кирпичи свои видения лучшего будущего или воспоминания о том, чего достигло правительство Альенде, окутывая каждого прохожего радугой рисунков. Пусть всего на ночь – но их кисти превратили Сантьяго в громадный музей под открытым небом, заняв все свободное пространство, словно мы по-прежнему обитали в городе, где стены говорят на том же языке, что и президент и его правительство, – как в те времена, когда мы каждое утро пробуждались с новыми фресками и граффити.

А проходящие мимо меня мужчины и женщины приумножали это ощущение остановившегося времени, того, что это сборище стало естественным продолжением множества других маршей. Прошлое вливалось в настоящее тем же потоком надежды и теми же обитателями, которые текли вперед, даже когда их загнали в подполье, пели «Венсеремос», гимн Народного единства. Этот гимн нашего поколения, «Мы добьемся своего», еще не смолк, а их сегодняшние крики Allende, Allende, el pueblo te defiende, «народ тебя защитит», перекликались с теми лозунгами, которые звучали в этом же воздухе двадцать лет назад, и я разрешил себе погрузиться в вымысел, будто ничего не изменилось, что есть прямая связь между текущим моментом и Аламедой 1970 года под балконом Альенде, где мы благословили слово «компаньеро» как обращение к нашему будущему президенту.