— Вам нужно с Галей вашей хорошо поговорить, — спокойно отозвалась Ева и мягко высвободила руку. — Всё возможно, но нужно разговаривать, понимаете, Коля? Просто люди должны разговаривать друг с другом, доброжелательно и без истерик, и тогда многое делается понятным обоим, если, конечно, есть ещё остатки прошлого чувства.
— Да, да, да, это вы правы, Ева Александровна! — быстро затараторил Коля и энергично закивал головой. — Есть они, есть у нас, зуб даю! — И тут же наглядно продемонстрировал наличие такого остатка, дёрнув сложенными в кольцо большим и указательным пальцем за правый боковой клык. — Но только… может, вы заместо меня, а? У вас получится, я знаю, — вы ж добрая и зла не желаете никому, ага? Я же сразу по вам же самой всё про вас же и понял, как только подошли ко мне с палочкой своей, а я и подумал, что вот эта вот девушка самое оно и есть, куда ни глянь.
После такого мутнословного винегрета дальнейшее обсуждение было непродуктивным. Ева поняла это, как и то, что Николай победил. И согласилась, чтобы не способствовать отказом очередной истерике обделённого взаимностью таксиста, задержавшегося в устойчивом кризисе среднего возраста.
— Хорошо, я поговорю с ней. Но только прямо сейчас, а то мне ещё на ночь устраиваться. — И, глянув на часы, коротко распорядилась: — Везите.
Они подкатили к окраинной пятиэтажке с рыжими подтёками вдоль межпанельных стыков по фасаду, и на этот раз Николай угодливо помог ей выйти. Этаж был первый, и в отсутствие лифта этот факт как нельзя лучше устраивал вольную путешественницу. Приключение, завязавшееся с самого утра, продолжалось в нелепейшем из вариантов. Но отчего-то Еве не становилось от этого неприятно. Равно как и ничтожность всей истории, в какую вовлёк её случайный возила, тоже отчего-то не вызывала в душе её нужного отвращения.
Николай открыл, они зашли. Он принял от неё верхнюю одежду, выдал тапки. Рядом, извиваясь всем корпусом, подпрыгивал счастливейший лабрадор.
— Привет, Тимофей! — Ева кивнула собаке и погладила её за ухом.
— Место! — жёстко скомандовал хозяин, давая понять, что на этот раз всё серьёзно и не до сантиментов.
Пёс разочарованно ушмыгнул в глубину малогабаритной трёшки и уже оттуда пару раз слабо и просительно тявкнул, рассчитывая на пересмотр хозяйской позиции. Однако место его на этот раз заняла хозяйка. Она удивлённо уставилась на хромую гостью, после чего вопросительно глянула на мужа.
— Сейчас скажу, — отмахнулся тот, — дай разуться.
— Не надо, Коля, — поправила его Ева Александровна, — я сама. Так будет лучше. — И обратилась к жене: — Здравствуйте, Галя. Быть может, нам лучше пройти в комнату и поговорить с глазу на глаз? Меня зовут Ева, я вас долго не задержу, поверьте.
Та недоверчиво махнула головой и, отложив кухонную тряпку, вытерла руки о передник. Не то чтобы она была заметно смущена, но в глазах её явно читалась смесь лёгкого удивления, дежурного недоверия и тяжёлого подозрения. Однако в любом случае то был убедительный знак к подчинению этой странной, приятно молодого вида хромоногой визитёрше.
Они зашли в дальнюю глухую комнатёнку, которой завершался коридор, после чего хозяйка молча указала Ивановой на стул. Странное дело — стул этот, ольховый, местами ободранный, явно примыкал к стилю модерн, он же ар-нуво, начала двадцатого века. Этого Ева Александровна уже не могла не знать после того, как надёжно присоединилась к ценителям авангарда, безусловно смежившегося с эстетикой русского модерна того же периода. Ещё более удивительным на фоне этой единственной культурной детали выглядело всё остальное мебельное, нашедшее место в убогом жилье Николая и Галины, — разнобойно-советское и остаточно-румынское. Стул же был Царь горы. Прямые, сдержанные формы, ни малейшего финтифлюшества, спинка, гордая и идеально прямая, на треть была обита кожей, на треть — мебельным гобеленом. И лишь оставшаяся треть несла собою часть разрешённой стилем воздушности, состоя из трёх вертикальных ольховых стоек и двух таких же поперечин. Последний штрих — овальная перемычка была плотно обжата тонким латунным листом. Периметр спинки был пробит латунными же гвоздиками с широкой округлой шляпкой, что добавляло изделию строгости и благородства. И это было обычное рядовое чудо.
— Это у вас откуда, Галя? — вежливо поинтересовалась Ева, указав на стул.
— А-а! — Та равнодушно отмахнулась. — Нинка с помойки приволокла, дочка, ещё при детстве своём. Колька выкинуть хотел, сказал, чучело гороховое, а не седалище, я не дала, что-то мне в нём после по душе пришлось, хоть и нелепый, как кубик-рубик какой-нить, но вроде как уже и прикипела к нему, не дала унести, хоть и шаткий.
«Получится у нас… — решила для себя Ева, — не такая и сволочь, есть в ней человеческое, просто запуталась и не дала себе шанса распутаться…»
— А вы кто такая вообще? — внезапно опомнившись, вдруг справилась Галина. — По какому вопросу? Если из санэпидемии, то мы не подписывали, это верхние скандалят с вами, и вообще, у нас крысы не подвальные, а чердачные, так что это больше к ним, чем к нам.
