Так, однажды в «Коммуну» пришел долговязый и светловолосый юноша в гимнастерке защитного цвета, в галифе и армейских сапогах. Протянул мне перевязанную шпагатом папку и обронил одно слово:
— Повесть.
На заглавном листе было старательно выведено: «Филипп Наседкин. «Зеленое поле».
— Товарищ Наседкин, мы, к сожалению, не печатаем объемных произведений.
— Одну бы главу…
— Отрывков тоже не публикуем… Впрочем, пройдите к заведующему редакцией товарищу Мельникову.
— Был у него. Направил к вам, чтоб почитали.
— Ах, вон что! Ну садитесь, садитесь.
— Тут все истинная правда! — присев на стул, сказал Наседкин. — Про борьбу с белыми. Все происходит в нашей области. Почитайте, пожалуйста!
Меня что-то привлекло в этом худощавом, сероглазом парне с открытым, доверчивым лицом. Мы разговорились. Автору двадцать один год. Родился он на белгородской земле, в деревне Знаменке, в бедняцкой семье. Был первым комсомольцем на селе. Сейчас — секретарь парткома воронежской конторы «Союзнефть». Я почувствовал, что принес он нечто самобытное. Взял рукопись и попросил Наседкина зайти через неделю прямо в «Подъем», к редактору Подобедову.
Повесть мне понравилась. Хотя были в ней и громоздкие фразы, и канцеляризмы. Но было и живое, образное слово, правдиво, искренне раскрывались характеры молодых героев. Я понял: все, о чем писал Наседкин, несомненно, пережито им самим. Отнес рукопись Подобедову. Объяснил, что за повесть, кто ее автор. Он посмотрел на меня из-под тяжелых век:
— По-твоему, в «Зеленом поле» заложены рациональные зерна?
— И обещают хорошие всходы!
— Так, так… Хорошо, прочту.
Послышался скрип ботинок. Вошел Дальний (бывший Живоглядов). На лице обычная, слегка насмешливая улыбка.
— Привет бойцам идеологического фронта!.. Максим! Предлагаю журналу свою пьесу «Проект». — Он положил на стол сшитую тетрадкой рукопись.
— Гм!.. — Подобедов почесал затылок. — Жанр не очень-то журнальный, Борис Дмитриевич, а? — Он поднял на Дальнего черные дугообразные брови.
— Вредное предубеждение, Максим! Драматургия — сложнейший жанр литературы. Речь идет о нэповских годах. В отдельных сценах отражена уголовщина тех лет, показан иностранный разведчик (я сохранил его подлинную фамилию!), — агитировал Дальний. — Он собирал у нас русские пословицы, поговорки… и все такое.
Подобедов покосился на меня:
— Прочти, Дьяков, и дай заключение.
Дальний заморгал глазами.
— Вы… вы… — Он стал запинаться. — Ручаюсь, понравится!
— А во скольких действиях?
— В пяти.
— Сокращу до трех.
— То есть как до… до трех?
— Очень просто. Ваша школа, Борис Дмитриевич! — съязвил я.
Нашу беседу прервал телефонный звонок.
— Редакция «Подъема», Подобедов на проводе… Кто? Дьяков? Здесь… На! — Он передал мне трубку.
— Вот ты где… ф-ф, ф-ф!.. запропастился? — шумел Калишкин. — Немедленно в конференц-зал! Молнией!.. Сверхсрочная «летучка»!
Я стремглав сбежал по лестнице. «Летучка» уже шла. «Что случилось? Почему в конференц-зале?..». У Швера — голос боевого командира:
— План хлебозаготовок в опасности! «Коммуна» объявляет ударный рейд редакционных бригад по отстающим районам. Участвуют все сотрудники. Бригадирами назначаю заведующих отделами. Через час представить мне список каждой бригады и предложения о формах массовой агитации. В аппарате со мной остаются Князев, Мельников, Терентьев и Каледина. Все остальные — на колхозный фронт! Выезд завтра, в течение дня. Первые корреспонденции передать по телеграфу или телефону. Ответственные за прием и публикацию материалов Князев и Мельников… Всем ясно?.. Приступайте к исполнению.
— Ты — в моей бригаде! — сказал Котов, схватив меня за рукав.
И стремительно выбежал из зала. Я скорее звонить домой.
— Вера! Собирай рюкзак! Кружку, ложку, кусок хлеба и сальце!
— Не балагурь, Борька! В чем дело?
— Какое балагурство?! Уезжаю!
— Куда?
— На фронт!
— А что, если нашу агитацию за хлеб построить, понимаешь, на чувстве пролетарской солидарности? — делился со мной мыслями Котов. — Благодатная, по-моему, почва!
— Очень интересно. Тогда надо включить в бригаду и Франка.
— Само собой!
Швер посветлел от предложения Котова. Направил нашу троицу в самые отстающие районы — Курский и Фатежский.
— Заодно посмотрите, как «привился» в Фатеже наш Прудковский, — поручил Швер. — Он все-таки склонен больше к литературе, чем к журналистике.
Франк взял знамя «Рот фронт» союза красных фронтовиков Лейпцига: на красном фоне белый круг и в нем — поднятый кверху кулак. И красную шелковую ленту, на которой золотыми нитками было вышито: «Привет ударникам СССР. Посвящено от рабочих и работниц пищевой промышленности Штутгарта».
…В Курский райком съехались секретари сельских парткомов, председатели сельсоветов и колхозов. На столе лежала лента Штутгарта, высилось прикрепленное к древку знамя «Рот фронт».
Зычный голос секретаря райкома перекрыл шум.
— Товарищи! Знамя Лейпцига и лента Штутгарта еще не в наших руках. Но мы во что бы то ни стало их завоюем! Не отстанем от Фатежа!
