Мужики неохотно поднялись, лениво направились к выходу. Оглядывались, поводили бровями на баб. А те сидели на скамейках, точно невесты на выданье: не шевелились, платки затянули тугими узлами.
Прудковский повертел головой по сторонам и заговорил:
— У каждой из вас, товарищи женщины, сердце матери. Каждая из вас, я знаю, недоест, недоспит, а ребенка не оставит голодным. Сама ляжет на мокрое, а детям постелет сухое. Или я ошибаюсь? Может, очерствели ваши души?.. Нет, не видать того!.. Так почему же вы, русские крестьянки, спокойно глядите на ваших мужей, подстрекаемых кулачьем? Озлобились на правду ваши мужики, товарищи женщины, на справедливые требования пролетариата. И прячут хлеб в ямы. Гноят! Голод сеют! Бросают детишек в костлявые руки смерти!
Сверлящим взглядом он впился в лица колхозниц.
— Выступает товарищ Франк — представитель революционного рабочего класса Германии! — объявил Гончаров.
Франк говорил не спеша, внятно. Впечатляюще рисовал картины бесправия, угнетения и голода, царящие в Германии. Многие зашмыгали носами. Развязывали узлы платков и концами вытирали набегавшие слезы.
Франк замолчал. Сел. Задумался.
В избе — немая тишина.
И вдруг крик:
— Бабы! Опамятуйтесь!
И уже голоса вперемешку, один громче другого:
— Совесть замучает, бабы!
— Я кажу, игде мой идол хлеб заховал!
— Открывай, бабоньки, ямы, — и вся обедня!
Очнувшиеся, всполошенные женщины выбежали на улицу, рассыпались по дворам.
Котов и Гончаров разбили комсомольцев на три звена.
— Взять лопаты, топоры, ломы! — приказал Гончаров. — Выгнать все телеги с конного двора!
С первым звеном комсомольцев пошел по дворам Гончаров, со вторым — Прудковский и Франк, с третьим — Котов и я. К нам по доброй воле присоединились четыре колхозницы: участок третьего звена был не из легких.
Мы вошли в обширный двор кулака Рыжего, что горланил на собрании. Ничего себе «обзаведенье»: конюшня (пустая, лошадей увели на колхозный двор), амбар бревенчатый, кирпичный сарай… Рыжий стоял на крылечке. Зло бурчал под нос. Волосы на голове вздыбились. Задыхался от ненависти.
— Где же тайник? — вслух подумал я.
— В сарай ступайте, — шепнула вполголоса женщина в старой плюшевой кофте.
Только мы подошли к дверям сарая, Рыжий рявкнул:
— Стой! — и бабахнул из обреза.
Котов ухватился за плечо:
— У-у-у… сволочь!
— Котыч! — Я бросился к нему. — Ты ранен?
Лицо у него белее снега.
— Кажется, задело… Ловите мерзавца! — крикнул он комсомольцам.
А те уже нагнали убегавшего Рыжего. Он отбивался, глаза выкатились, хрипел:
— Анчихристы!.. Кишь, сволочата!..
Его придавили к земле.
— Вре-ошь, не убежишь!
Женщины заметались по двору, кричали:
— Ах ты, сатана!
— Чтоб тебя, изверга, разорвало на части!
Они кинулись к комсомольцам, чтобы помочь справиться с барахтавшимся на земле Рыжим.
— Всю жисть нас в разор вгонял, теперь сам на дно спущайся!
Прибежал Гончаров.
— Что за стрельба? Увидел. Затрясся от гнева.
— Гадина… В арестантскую его!
Он стащил с Котова пальто, засучил ему рукав.
— Царапнуло… — Котов морщился от боли.
— Пуля вон куда ушла! — Я указал на продырявленную стенку сарая.
— Царапнуло-то царапнуло… — осматривая воспаленное предплечье Котова, сказал Гончаров. — Да малость и ковырнуло!.. Вот так не больно?.. Нет?.. Кость цела! Сейчас же в приемный покой! За углом тут…
— Только без паники! Ничего страшного… Не вздумай в «Коммуну» сообщать, слышишь? — говорил мне Котов по дороге в приемный покой.
У Рыжего нашли закопанными двадцать с лишним мешков пшеницы. По дружной указке женщин было вскрыто больше сорока ям с хлебом.
Утром за околицу выехали десятки подвод, запряженные лошадьми и быками, груженные толстыми заплесневелыми кулями с зерном. На головной подводе — красное полотнище на двух шестах: «Борьба за хлеб — борьба за социализм!»
Прошло недели две. В воздухе все чаще кружились снежинки. Рейдовые бригады вернулись в Воронеж. К этому времени хлебозаготовки во многих районах круто пошли вверх. Сказалась помощь городского партийного актива, выезжавшего на места. Но и доля «Коммуны» была весьма ощутимой: Курский и Фатежский районы, долго сидевшие в эстафетной карте области на «черепахе» (иллюстрированную эстафету «Коммуна» печатала каждую неделю), пересели на «самолет». Курянам вручили знамя «Рот фронт», а Фатежу — ленту Штутгарта.
На слет журналистов-«заготовителей» (так назвал нас Швер) пришел в редакцию Иосиф Михайлович. Увидел Котова — и сразу к нему:
— Ну и угораздило вас залезть волку в пасть!
— То, что волк, ладно. А вот что с обрезом…
— Как здоровье-то?
— Спасибо, Иосиф Михайлович. До свадьбы заживет!
— Вы разве не женаты?
— Женат. Две дочки… Но свадьбу еще не сыграли. Все, понимаете, недосуг!
— Был бы друг, будет и досуг — так, кажется, в народе говорят?
— Вроде так! — Котов засмеялся.
