Позвали на слет и наших литераторов. В зале появились Подобедов, Дальний и… (я глазам не поверил!) Филипп Наседкин! Он пришелся по сердцу редактору «Подъема». Подобедов принял к печати «Зеленое поле», разглядел в авторе одаренного прозаика, инициативного, волевого работника, привлек его поближе к журналу. Филипп быстро освоился в семье местных писателей, даже как-то на творческом диспуте выступил и говорил довольно убедительно.
Совещание открыл Швер. Рассказал об итогах работы бригад, дал всем добрую оценку.
Варейкис, слушая, делал записи в книжечку. Как обычно, задавал вопросы, расспрашивал.
Вошла Клава. Села рядом. Она мыслями вся была на ВоГРЭСе, где организовала контрольный рабкоровский пост. Зашептала у меня над ухом:
— Челябинскую турбину все-таки получили!
— Выцыганила?
— Ага!
Под конец совещания выступил Варейкис.
— Ваш рейд показал (притом в масштабе только одной области!), что партия проводит свою организационную и политическую линию правильно: вместе с народом и для народа! — сказал он. — А бригада Котова к тому же доказала, что в советских людях растет и крепнет чувство пролетарского интернационализма. Это великое дело!.. Правда, бригадир чуть не поплатился головой за близкое знакомство с кулачьем. Но вы должны понимать, что без боя старое не сходит в могилу. Мы, большевики, не страшась, ведем классовые бои, и не подлежит никакому сомнению, одержим (и уже одержали!) решающие победы!
Секретарь обкома сообщил, что «Коммуне» выделены средства на премирование всех участников похода.
— Только смотрите не зазнавайтесь! — улыбаясь, сказал он. — Впереди — горы трудностей.
После совещания я зазвал Наседкина в промышленный отдел. Беседовали с глазу на глаз. Филиппа охватило страстное желание рассказать о себе, рассказать именно мне — первому «проводнику» его «Зеленого поля». Он говорил немного тягучим тоном, как бы осмысливая свой еще небольшой, но насыщенный радостями и горестями жизненный путь.
— Отца убили на германском фронте. Осталось нас трое сирот. Мне было годков пять. Мать из сил выбивалась, чтобы добыть кусок хлеба… И вот в нашу семью пришел вдовец Алексей Данилович. Ужасный книголюб!.. Вам, может, не очень интересно меня слушать? — смущенно спросил Наседкин.
— Что ты! С удовольствием!
— Правда?.. — В его вопросе прозвучал оттенок благодарности, голос окреп. — Очень увлекательно передавал Алексей Данилович то, что вычитывал в разных книгах. От Алексея Даниловича я впервые услышал о Ленине, о большевиках. Указал отчим мне и путь в комсомол. Прекрасным, сказочным рисовался мне этот путь…
«Я же слышу страницы будущей повести, еще скрытой в душе, неосознанной… Не приди он тогда в «Коммуну», не обрати на него внимания Подобедов, неизвестно, как бы сложилась жизнь этого парня, — размышлял я, сердцем воспринимая все, что говорил Наседкин. — А сейчас у него вид человека с установившимися взглядами, с раскованной внутренней силой… Раскопали в лесу поэта Морева. Теперь вот объявился прозаик Наседкин. А завтра, глядишь, Белинского разыщем!..»
Филипп продолжал рассказывать.
— В конце двадцатых годов кулаки взъелись на меня, пытались убить. Я стал им поперек дороги. Был я тогда секретарем райкома комсомола в Верхней Хаве. Товарищи выручили… Ну, это когда-нибудь подробно опишу… Потом переехал в Воронеж. Поступил в педагогический институт, на литературно-лингвистическое отделение.
Он сразу замолчал, стушевался. Затем посмотрел в окно на сплошную белую завесу.
— Уу-у, снег какой… А дальше вы знаете…
…необходим гигантски смелый, исторически великий, полный беззаветного энтузиазма почин и размах действительно революционного класса.
В начале тридцать второго года научную станцию Чижевского перевели на территорию Воронежского сельскохозяйственного института. В двух городских больницах начались опыты по лечению ионизированным воздухом страдающих туберкулезом, бронхиальной астмой, ревматизмом.
Однажды Варейкис пригласил в обком Чижевского. Попросил быть и Швера вместе, как он выразился, с «подручными». Александр Владимирович позвал Котова и меня. (Котов уже снял повязку, рука зажила.) В приемной мы встретились с Александром Леонидовичем. Вчетвером вошли в кабинет.
Варейкис склонился над цветной картой ЦЧО, рассматривал черную пашню области, по величине равную Великобритании. Надвигалась весенняя посевная кампания… Иосиф Михайлович приветственно поднял руку:
— Жду, жду! — Он поздоровался и широким жестом указал на стулья за столом заседаний. — Прошу садиться.
Варейкис сел в кресло сбоку письменного стола.
— Не подумайте, ради бога, профессор, что я пригласил вас для «дачи установок»! Напротив, мы ждем от вас как можно больше ионизирующих установок и в сельском хозяйстве, и в здравоохранении.
— Рад стараться, как говорят бойцы!
