— Товарищ нарком, мы шефствуем над станцией профессора Чижевского. Пожалуйста, посмотрите статьи, открытые письма в защиту проблемы.
Яковлев развернул «Коммуну» и «Вперед».
— Наши «осводовцы»! — сказал Кимряков. — Всякий раз, как начинаем «тонуть», бросают нам «спасательный круг»!
— И спасают! — добавил Чижевский. — Спасают, знаете ли, от бо-ольших неприятностей!
— Весьма похвально, — отозвался Яковлев, просматривая газеты. — Открытое письмо я читал в «Правде»… Благородное дело делаете!
— Стараемся, товарищ нарком. Однако наши возможности, вы сами понимаете, ограничены.
И тут шевельнулась мысль:
— Если бы вот станция была не в глубинке, а, скажем, где-то поближе к Воронежу… или даже в самом Воронеже… — запинаясь, сказал я.
— Поближе, говорите? — Яковлев задумался. — А база там есть?
— Воронежский сельскохозяйственный институт, — подсказал Кимряков.
— Об этом можно только мечтать! — Чижевский улыбнулся.
— Лучшей базы, товарищ нарком, и не сыщешь, — заметил член коллегии в очках с толстой черепаховой оправой. — И научная, и производственная… Там из лесного факультета вырос целый лесотехнический институт!
— А научные силы! — поддержал другой член коллегии — пожилой, грузный. — Достаточно назвать Бориса Александровича Келлера. В этом институте работали Глинка, Костычев… Александр Леонидович там вздохнет полной грудью.
— Пожалуй… стоит подумать… — с растяжкой проговорил Яковлев, разглаживая темные усы. — Я свяжусь с обкомом.
Чижевский и Кимряков затаили дыхание.
— Вы сможете оставить газеты? — обратился ко мне нарком.
— Конечно! С удовольствием! — неожиданно для себя вскричал я, поддавшись приливу радости, и… смутился.
В Рассказово я возвращался вместе с Кимряковым. Чижевский задержался. Нарком просил его обождать телефонного разговора с Варейкисом.
В вагоне Владимир Алексеевич в живых красках рассказывал об Александре Леонидовиче. Все пассажиры улеглись, а мы стояли в коридоре и говорили, говорили… Я узнал, что, будучи ученым-археологом, Чижевский не только закончил полный курс медицинского факультета в Московском университете (о чем Кимряков уже говорил в Рассказове), но, оказывается, посещал лекции и по физико-математическим дисциплинам. Такая страсть к знаниям, по словам Владимира Алексеевича, диктовалась не «наукоядностью», не бурной, мятущейся натурой Чижевского, а единственной целью: научно обосновать и доказать влияние космоса на Землю и все живущее на ней.
— А для этого требовалось не просто знать, а досконально изучить и биологию, и физику, и математику, и медицину, и даже историю, — сказал Кимряков. — Он, например, нашел в летописи Никона… Минутку!
Кимряков шагнул в купе и вернулся с блокнотом.
— Для меня и для вас это любопытно, а для Чижевского весьма ценно. Вот послушайте!.. «Того же лета солнце бысть аки кровь, и по нем места черны, и мгла стояла с пол-лета, и зной и жары бяху велицы, леса и болота и земля горяще, и реки пересохша, иные же места водные до конца иссохша, и бысть страх и ужас на всех человецех и скорбь велия…» Учтите, это в семнадцатом веке писалось! — заметил Кимряков. — А наблюдения таких ученых девятнадцатого и начала двадцатого века, как Ламонт, Фритц, Малле, Киндлимани, и многих других свидетельствовали, что одновременно с пятнами на Солнце возникают на Земле магнитные бури, землетрясения, чище и ярче становятся полярные сияния, возрастает внезапная смертность. (Речь шла, как вы догадались, об инфарктах миокарда, о кровоизлияниях в мозг.) Ученые отмечали факты, только факты, а связи Солнца с Землей и организмом человека до конца так и не могли распознать!
— Да вам быть ассистентом у Чижевского!
— Когда работаешь так тесно с Александром Леонидовичем, как посчастливилось мне, то невольно во все вникаешь и познаешь, казалось бы, невероятное!
Узнал я еще, что Чижевский давно дружит со знаменитым Циолковским (оба калужане). Один разрабатывает проект межпланетного корабля, а другой ищет способы защиты межпланетных пассажиров от губительных космических влияний.
— Как-то раз я застал Циолковского дома у Александра Леонидовича, — рассказывал Кимряков. — Они беседовали о полетах на Луну, на Марс… Мнилось, что я слушал чудесную сказку. Два мечтателя, два калужских Галилея!..
Оказывается, в двадцать втором году Чижевский уже был профессором Московского археологического института и научным консультантом в Институте биофизики. Давно увлечен поэзией. Его стихи высоко ценили Алексей Толстой и Валерий Брюсов. Толстой прислал Александру Леонидовичу письмо. По его мнению, никто из современных поэтов не передает так тонко настроений, вызванных явлениями природы, как Чижевский.
Кимряков стал вдохновенно читать по памяти особенно полюбившееся ему стихотворение Чижевского «Бегство тьмы».
