Подъезжаем к Чагилу. Дивимся: караван верблюдов и люди в высоких меховых шапках. Туркмены вскакивают:
— Селям алейкум, адам![12]
Чагил — райский уголок. Здесь вырыто пятьдесят колодцев. Только в трех-четырех пресная вода — найди!.. Инженер Дмитрий Великанов, Левин и Жорж Линда отыскивают (по подсказке караванщиков) заветные колодцы.
Ведрами вытаскиваем ледяную, голубоватую воду.
Обливаемся с ног до головы, отфыркиваемся, хохочем.
Жадно пьем «каракумский нарзан». (Какое блаженство: пить воду, пить сколько хочешь!)
И вдруг видим: из-за бархана выползает, точно железное чудище, грузовик.
Откуда? Чей? Кто, кроме нас, мог проникнуть сюда на машине?
Из грузовика выпрыгивают милиционеры-пограничники. (Караванщики, оказывается, их «засекретили»!) Последним из кабины выходит… Костя Панютин!
— Как бумеранг, честное слово! Его отсылают, а он, сделав замкнутую кривую, возвращается! — вскидывает руками Катушкин.
Выясняется…
Заметив исчезновение «полпреда», пограничники встревожились. Отправились на поиски. Взяли и проводника. Грузовик шнырял по пескам — нет человека, пропал человек!
— Помолимся аллаху! — сказал Султан-Мурад.
Он поднялся на гребень бархана, воздел руки к небу. Высокий, с длинной, словно вымазанной сажей бородою, в пестром клетчатом халате и остроконечной меховой шапке, с винтовкой за плечом, Султан-Мурад напоминал изваяние, высеченное из гранита. Пограничники застыли в волнующем напряжении. Наконец острые, как у орла, глаза старого туркмена увидели сверкнувший вдали луч.
— Есть человек!.. Жив человек! — воскликнул Султан-Мурад.
И трижды выстрелил из винтовки.
Грузовик с пограничниками устремился туда, где вспыхнул и погас тонкий луч.
Панютина спасли стекла так нелюбимых им очков!..
Выслушав рассказ пограничников о затерявшемся в пустыне «полпреде», Мирецкий крепко пожимает руку непокорному Косте.
Тот лишь виновато улыбается…
Жужжат, жужжат киноаппараты. Тут уже жанр драматический становится приключенческим…
Не за две недели, как планировали в Москве, а за шесть с половиной суток пробиваемся сквозь Каракумы.
Вечером въезжаем в Красноводск.
Улицы расцвечены флагами, иллюминированы.
Помимо тысяч красноводцев, автоколонну встречает делегация бакинских нефтяников, чтобы сопровождать нас через Каспий, в столицу Азербайджана.
Мирецкий отправляет рапорт правительству:
«…Советские автомобили без потерь прошли труднейший участок маршрута пустыню Каракум — в шесть с половиной дней вместо тринадцати по плану».
В порту грузовое судно «Орленок» принимает исцарапанные, но уже вымытые машины-труженицы.
На борт теплохода «Москва» входят строем участники пробега.
Весь Красноводск в порту: и старые, и малые.
А Панютин проталкивается. Как же не попрощаться с нами!
Мирецкий в третий раз, уже не сердясь, выдал Косте деньги на билет до Москвы.
Костя стойко выдерживает сто рукопожатий.
— А все-таки в Каракумах я побывал! — торжествует он.
И незаметно покидает пристань.
В звездное небо взлетают огни фейерверка.
«Москва» и «Орленок» выходят в море.
Кают-компания. Накрыты столы. Сверкает хрусталь. В вазах пылают розы.
Мирецкий поднимает фужер:
— Товарищи! Наша победа в пустыне — это победа, одержанная…
В приоткрытую дверь робко заглядывает Панютин. У Мирецкого — мороз по коже.
— Связать и кинуть в море! — приказывает командор.
(Это не только шутливая реплика. Это почти отчаяние.)
Взрыв хохота.
— Вынырнет! — выкрикивает Босняцкий.
— Нет, нет! Он не человек, он какой-то… — Мирецкий разводит руками, — длинноволосый призрак!
Я увожу Костю в каюту.
Он признался, что, уловив момент, проник на верхнюю палубу «Москвы», залез в шлюпку, под брезент. Услыхал залп бутылочных пробок и не вытерпел.
…Скорый бакинский поезд увозит нашего «преследователя» в Москву.
Он тоскливо смотрит в окно вагона на меня и Катушкина, доставивших его на вокзал по приказу командора. Даже рукой не машет. Обидно ему до глубины души!
Цивгомборский хребет.
Дорога бежит по краю пропасти.
С горных вершин доносится дыхание вечных снегов. В зеленых безднах клубится сизый туман.
Водители искусно ведут машины по извилистым поворотам к Тифлису.
Тяжелее всех Аркаше. Его «Форд-Тимкен» скрипит, хрипит, громыхает сцепление.
На двадцать третьем километре перед столицей Грузии десятки встречающих машин.
Командорский «газик» (на нем развевается уже слегка выгоревший стяг) и правительственный лимузин останавливаются один против другого. Мирецкий отдает рапорт председателю Грузинского ЦИК о прибытии автоколонны в братскую республику.
К лимузину бесшумно подкатывает машина Автодора.
В ней — во весь рост… Костя Панютин. (Хорошо, что Мирецкий не видит его, отдавая рапорт, а то может произойти неловкость.)
Митинг окончен.
Костя подходит к командору.
Тот мрачнее грозовой тучи.
— Уеду, честное слово, уеду! — клятвенно заверяет Костя. — Сделал остановку только до вечера!
Насупленные брови Мирецкого вытягиваются в прямую стрелку.
Костя смелеет. Решает взять командора приступом, нащупал у него слабую струнку:
