Он подошел к угрюмо сидевшему автору, положил руку ему на плечо. Мягко, примирительно сказал:
— Поймите меня правильно, Песков! Я не «гвозди вбиваю», как тут выразился Панферов, а забочусь о вашем таланте, о вашем творчестве. Согласитесь, что когда молодой литератор подает на конкурс имени партийного съезда подобное сочинение, — это нелепо и, честно говоря, обидно за начинающего способного беллетриста, попавшего в сети незатейливой идейки… Не посчитайте, бога ради, что ваш секретарь обкома — ханжа. Нам, пролетарским революционерам, и нашим пролетарским художникам чужды ханжество и лицемерие!
— Ваши замечания учту!.. — твердым голосом произнес Песков, не поднимая глаз на Варейкиса.
— Отлично! Вот, собственно, товарищи, что мне хотелось и надо было высказать вам… — заключил Варейкис. — А это — мое письмо в редакцию журнала. — Он передал Подобедову вынутые из портфеля листы бумаги. — Тут почти то же самое, что я говорил, только несколько подробней. Сочтете возможным, прошу опубликовать в «Подъеме»… Теперь, что у вас ко мне по издательству?
Швер сдвинул брови:
— Вопрос отпадает.
Варейкис улыбнулся и звонко щелкнул замком портфеля. Натягивая шинель, сказал:
— Прошу, товарищи, не обижаться за некоторые неприятные эпитеты в адрес автора и критика. Песков — наш соратник, но, как говорится, «Платон мне друг, но истина дороже»!
После ухода Варейкиса в зале зашумели, задвигали стульями.
Швер чиркнул спичкой, закурил папиросу.
— М-да!.. — протянул он. — Чтоб ни дна ни покрышки… и критикам и «классикам»!
Он зло швырнул спичку в пепельницу.
Я ехал в трамвае и поглядывал в окно на горевшие в осенней мокряди фонари, на тротуары с силуэтами пешеходов. Мучительно раздумывал об ошибках Пескова. Не заметил, как остался один в вагоне и очутился на конечной трамвайной остановке.
— Вылазьте! СХИ! — выкрикнула кондукторша. — Обратно не пойдет.
— А мне надо обратно!
— Дожидайтесь следующего… Кататься вздумал! — с усмешкой буркнула она, выходя из вагона.
Пришлось укрыться под навесом трамвайного павильона.
Моросил дождик. Свистел, обжигая лицо, ветер. Из темноты выглядывали оголенные деревья. Вдали, на перекрестке двух аллей, горел фонарь. Я пригляделся и в бледной полосе света увидел Чижевского. Пошел к нему.
— Здравствуйте, Александр Леонидович!
— Батеньки мои!.. Откуда?.. Добрый вечер!
— Ветром занесло…
— Шалун ветер!.. Ну как, отдохнули после пробега?
— А я не устал. Пишу сейчас повесть… Почему блуждаете в такую погоду?
— Любуюсь мирозданием, вдохновляюсь!.. Откровенно говоря, гадко на душе. Ой как гадко!
Он тряхнул волосами, мокрыми от дождевых капель.
— Опять что-нибудь Завадовский?
— Кто же еще! — с горечью воскликнул Александр Леонидович. — По его подсказке в издательство поступило требование Наркомзема не печатать второго тома моих трудов. А мы уже часть гранок получили. И все застопорилось, все!
— Так надо немедленно поставить в известность обком, Швера! Все будет восстановлено!..
— Спасибо, но вы альтруист, дорогой мой! Не могут же в обкоме и в «Коммуне» все время заниматься моей персоной.
— Могут и будут!
— Дай-то бог!.. Сегодня получил письмо из Казани от врача-бактериолога Вельховера. Он пишет, что его систематические наблюдения над дифтерией полностью доказали верность моей гипотезы о влиянии солнечной радиации на микроорганизмы и что мой принцип зеркальности, полученный статистически, подтвердился у него под микроскопом.
— Замечательно! Смотрите, какие у вас сторонники!
— Вельховер не одинок. Аналогичные сообщения я получал от доктора Сарду из Ниццы, от профессора Глейсмана из Берлина, от моих знаменитых соотечественников, ныне покойных Владимира Михайловича Бехтерева и Даниила Кирилловича Заболотного.
— Вы же отстаиваете истину!
— За истину можно и жизнь отдать, — промолвил Чижевский.
Мы шли сквозь моросящую тьму, по размытой дождем аллее. Ветер срывал с деревьев листья, и они падали к нашим ногам, как последние приветы озябших сентябрьских дней. Опираясь на палку, Александр Леонидович молчал, опустил плечи, словно нес на себе груз тяжелых мыслей.
— Я, знаете ли, сочинил несколько стихотворных строк о псевдоученых. Хотите прочту?.. Только не придирайтесь. Нет времени отделывать. Во мне нынче злость клокочет, а не поэзия живет!
И снова умолк, взглянул на блестевшие в просвете туч звезды.
— Какое же все-таки несказанное великолепие надземного мира! — В голосе Чижевского не осталось и следа раздражения. — Мне часто снятся звезды с их живой игрой — бриллианты золотого, рубинового, синего цвета чистейшей воды. Но как ни влекущи мои сны, а живое небо прекрасней!.. Видите вон ту звезду, над большой тучей? — Он поднял вверх палку. — Тончайший нежный свет, не правда ли?.. Изумительно!
— Как укол иглы, — сказал я.
