— Может, просить наше издательство выпустить «Театр Серафима» немедленно, «молнией»? — предложил Задонский. — Для этого есть все основания: первая премия и отличная рецензия!
— А не постучаться ли в двери московского издательства? — спросил Подобедов.
— Хорошо бы! — поддержала Ольга Кретова. Ее серые глаза за стеклами пенсне загорелись. Маленькое, со шнурком, пенсне бросало на нее обманчивую тень суховатости. Но в Ольге постоянно жили неистребимая энергия, творческая взволнованность. — За этот рассказ ухватятся! — уверенно проговорила она.
— Попросим Елозу составить письмо Госиздату, — развивал свое предложение Подобедов. — И дело в шляпе!
— Почему Елозо? — вздернул плечами Швер. — Варейкис подпишет!
И в этот момент в зал вошел Иосиф Михайлович.
Его появление было настолько неожиданным для нас (в том числе и для Швера), что вызвало некое замешательство. Один за другим мы начали подниматься с мест.
— Сидите, сидите, пожалуйста! — сказал он, снимая шинель.
— А мы только что хотели обратиться с письмом в твой адрес, — сказал Александр Владимирович.
— Именно?
— По издательской линии.
— Ну что ж, тут просьбу и рассмотрим. Но я хочу, если разрешите, занять у вас немного времени по неотложному делу.
Он сел в кресло возле Швера и положил перед собой на стол желтый портфель, затянутый ремнями.
Все насторожились.
— Я воздерживался от каких-либо замечаний по поводу, мне кажется, опрометчивого решения жюри вашего конкурса, — заговорил он. — Но рецензия в «Коммуне», которую ваш председатель и наш редактор, член бюро обкома, ничтоже сумняшеся, напечатал, вынудила меня прийти к вам. От Панферова я узнал, что разговор о премированном рассказе у вас в повестке дня. Не так ли?
— Ддда… — выдавил Швер.
Лицо Пескова покрылось яркими пятнами.
Меня кольнуло дурное предчувствие.
— Есть, товарищи, два рода критиков, — говорил Варейкис. — Одни видят свое призвание в том, и только в том, чтобы, вооружившись дубиной, во что бы то ни стало критиковать. Они придирчивы, эти критики, цепляются за всякие мелочи, лишь бы опрокинуть разбираемое, вернее… раздираемое ими произведение. Превращают критику в ремесло и, подобно столяру, строгают разные доски одним и тем же рубанком.
Панферов коротко и решительно кивнул головой. Швер слушал внимательно, сдержанно.
— Это, так сказать, «зоологические» остатки буржуазной журналистики. Тип такого «исследователя» вы найдете у Жюля Ромена — автора буржуазного, но, со свойственным французским писателям мастерством, остроумно высмеивающего «светского критика». Кто читал роман «Люди доброй воли»?
— Ты имеешь в виду персону Жоржа Аллори? — спросил Панферов.
— Вот Панферов читал. А кто не читал — рекомендую.
«Будет «сеча»!» — подумал я. Варейкис встал и заходил по залу.
— Другие же критики напоминают слабохарактерных девиц, расхваливающих кавалеров. Нечего греха таить, в литературной среде такие встречаются!.. Эти критики полагают, что их миссия — во что бы то ни стало «открывать» новых гениев, новые таланты. Они напоминают шутов, бегущих с бубенчиками перед колесницей прославленного героя и возвещающих о появлении гениальной личности в искусстве. Восторженные, наивные хвастунишки!
— Ха-ха-ха-ха! — громко рассмеялся Панферов.
Сердитые складки обозначились в уголках рта Варейкиса. Он бегло обвел глазами всех сидящих в зале и продолжал:
— Это тоже не наш тип критиков. Не нужны нам, разумеется, и хулители всякого проявления одаренности, что брызжут злобой, вызываемой собственным бессилием, бездарностью и творческими неудачами. Нам нужен критик — образованный марксист, который действительно помогал бы писателю, особенно молодому, начинающему…
Он вынул из портфеля скрепленные розовым треугольничком страницы.
— К чему, по-вашему, сводится содержание рассказа Пескова?
Наступила напряженная пауза. Казалось, что дождевые капли превратились в свинцовые и так стучали, что могли разбить стекла.
— Улыбаешься, Швер? Понял?.. Все в рассказе сводится… к «проблеме» потери девушками невинности. Тема, кстати, не новая. Все свахи занимались такой «проблемой». В деревне это называется…
Кретова ахнула и прикрыла рот.
— Не пугайтесь, Ольга Капитоновна! Я не буду прибегать к народной формулировке.
Дальше Варейкис стал подмечать языковатые неточности в рассказе, композиционные срывы, «мертвые» детали и особенно выделял идейные просчеты.
Слушая его, я досадовал: «Как же так, все мы не увидели ограниченного, бездумно-наивного мира героев? Как не заметили идейной ущербности рассказа?..»
Переглянулся с Подобедовым. По выражению его лица понял: согласен с Варейкисом и злится на самого себя.
— Иосиф Михайлович, ты знаешь… ты не очень-то вбивай гвозди. Все же тело живое! — вмешался Панферов.
— Я, может быть, говорю резко, но от души, желая всем вам только добра!
Варейкис оттолкнул лежавший перед ним портфель. Сказал тоном, не допускающим возражений:
— Надеюсь, все вы, и в первую голову Швер, уяснили, что незачем было возводить Пескова в ранг «первого писателя области». Это архиопасно, антипедагогично!
