Музы и мелодии полностью

— Поскольку это все чисто теоретически, было бы забавно посмотреть, — она пожала плечами. — Маленькие города — это совершенно другой мир. Ты вырос в Такоме, верно?

Вместо того, чтобы отвечать, я попробовал чай.

Хм, не так уж плохо.

— Расскажи побольше об этом совершенно другом мире.

Она расслаблялась с каждой рассказанной историей, и за полчаса, которые ушли на то, чтобы выпить чай, Зои Шеннон превратилась из чопорной занозы в забавную, интригующую девушку, которая, возможно, по-настоящему понравилась бы мне в другой жизни.

Жизни, в которой я не был эгоистичным мудаком.

На долю секунды я вроде как пожалел, что не был просто обычным парнем.

***

В наушниках громыхала Buckcherry. Ноги ныли, отбивали ровный ритм на беговой дорожке, но я не останавливался. Одна хорошая вещь, которую дала мне реабилитация (помимо попытки завязать с алкоголем), — шанс снова вернуться к бегу. Когда я бежал, ноги буквально уносили меня прочь от херни, бурлящей в башке. Прошлого не было. Никаких ошибок, которые нужно искупить. Никаких обязательств, с которыми не справиться. Ни альбома, который до сих пор не написал. Не было будущего дальше следующих ста ярдов, и моим единственным конкурентом был я сам.

На пятой миле мое тело сдалось.

Я выключил беговую дорожку и потянулся, глядя из окна на шумные улицы, уже запруженные ранними прохожими. Там было так много жизни. Так много возможностей и способов заглушить непрекращающийся рев в голове. Они ждали прямо за дверью, и именно поэтому я выходил на улицу только по необходимости. Я был слишком труслив.

«Я бы рекомендовал пожить в одном из наших домов трезвости месяц или около того. Вы так и не разобрались с корнем проблемы, которая послужила отправной точкой, и пока этого не сделаете, не сможете по-настоящему исцелиться».

Это сказал мой психотерапевт вчера днем. Привычка расхаживать по квартире и говорить по громкой связи во время сеансов грозила неприятностями. Например, вчера я забрел в гостиную, когда Зои там читала. Конечно, я сразу выключил громкую связь, но…

Хорошо, что Шеннон подписала соглашение о неразглашении.

Что, черт возьми, мне делать? Запереться в одном из этих домов трезвости? Отменить гастроли? Испортить жизни Джонасу и Куинн еще больше просто потому, что не мог взять себя в руки?

С бессонницей я смирился много лет назад, как и с тем, что не мог заглушить его голос в своей голове и отключиться, чтобы не слышать ее. Но в то же время нельзя оставаться здесь вечно. В конце концов, придется столкнуться с окружающим миром.

Черт, я хотел выпить. Много. Хотел пойти прямиком в бар через дорогу. Я жаждал забвения.

Уже сентябрь. Нужно продержаться еще месяц, и станет полегче. Только месяц.

В октябре всегда легче.

Но у нас концерт через две с половиной недели, и если я не могу даже выйти на долбанную улицу без риска завернуть в бар, то как продержусь там, учитывая обилие дерьма, которое легко можно найти на фестивале?

У каждого заинтересованного лица, казалось, уже есть ответ.

В сообщении Куинн говорилось, чтобы я приезжал в Монтану.

Джонас просил приехать в Бостон.

Продюсер – тащить свою задницу в студию и писать песни.

Единственный человек, который не командовал мной, словно ребенком, была та, которой это вроде как положено. Зои могла читать мне нотации, но позволяла самому решать, когда дело касалось того, что мне нужно.

Я отключил блютуз, вынул наушники, и из динамиков телефона полилась «Sorry».

Эй, ты закончил? — спросила Зои с порога моего домашнего спортзала.

Легка на помине.

— Еще бегаю. Неужели не видно? — съерничал я, поворачиваясь.

Забавно выводить ее из себя.

Я выключил музыку.

— Мне нравится эта песня.

— Как и большинству девушек. Слишком сентиментально на мой вкус.

Она закатила глаза.

— Это любовное письмо. Оно и должно быть сентиментальным.

— Это нелепое публичное извинение за то, насколько дерьмово иметь отношения в музыкальной индустрии.

— Что ж, нет ничего более романтичного, чем изливать душу на публике, и если ты этого не понимаешь, я ничем не могу тебе помочь.

Я скрестил руки на груди. Взгляд Зои последовал за мной, скользнув вниз по обнаженному торсу. Она приоткрыла рот, задерживая внимание на татуировках, и надписи в нижней части моего пресса: «Апатия – это смерть».

Лично мне больше понравились вытатуированные на груди крылья, но если она запала эту, то я не против. Потому что, она не просто смотрела. В ее зеленых глазах был огонь.

Мой член зашевелился.

Если она продолжит смотреть, то будет чертовски неловко.

— Подарить тебе мой плакат?

Она вздрогнула и, сексуально покраснев, покачала головой.

— Прости!

Сексуально покраснев?