Письмо Рэйко было очень длинным, с большим количеством подробностей, поэтому, думаю, лучше всего представить вам лишь сжатую версию второй части.
На следующий день Рэйко опять захотела спуститься к морю, и опять ей помешала фигура черного баклана на вершине скалы – того юноши в черном свитере. Но теперь она набралась смелости и подошла к нему.
Этот поступок открывает новые особенности ее поведения. Это инстинкт медсестры, который дает ей прекрасный предлог действовать из этических соображений и тем самым позволяет продвигаться к цели. По ее словам, она теперь необычайно остро чувствует смерть и болезни.
Оказалось, что молодой человек думает о самоубийстве. На вершине скалы у них с Рэйко состоялся такой разговор:
– Сюда так страшно подниматься. А вы часто любуетесь отсюда морем?
– Оставьте меня в покое.
– Вчера я вас тоже здесь видела.
– Лучше оставьте меня.
– Но я не могу не волноваться!
Молчание.
– Вы ведь живете в гостинице?
– Да.
– И сколько еще здесь пробудете?
– Я… представления не имею.
– Я тоже.
Молчание.
– Простите за бестактность, но вы, случайно, не собираетесь покончить с собой?
Задать прямо столь деликатный вопрос было вполне в духе Рэйко, но молодой человек не удивился и ответил с усталой улыбкой:
– Так и есть. И что?
– Я этого не понимаю. Но я здесь не для того, чтобы останавливать вас.
– Вы мне не поможете.
После этого отрывистого разговора она в беспричинно хорошем настроении спустилась со скалы. Юноша, до этого провожавший Рэйко холодным взглядом, вдруг догнал ее со словами:
– Не вздумайте рассказать об этом в гостинице! Случится ужасный переполох. Я и про самоубийство сказал, только чтобы удовлетворить ваше любопытство, это просто ничего не значащая шутка. Ну же, пообещайте мне, что никому ничего не скажете.
Тогда Рэйко наконец разглядела его: бледное, с правильными чертами лицо, ясные, но какие-то безжизненные глаза. Жизнь в его глазах, несомненно, погасили душевные муки, достаточно сильные, чтобы склонить к мыслям о самоубийстве, но во всем его облике пробивалось нечто цветущее. Во всяком случае, Рэйко сразу интуитивно почувствовала, что он не опасен, поэтому решилась подойти.
С этой минуты она приступила к непрерывному допросу. Вернувшись в гостиницу, она весь день и вечер пыталась разными способами выяснить причину, которая заставила юношу задуматься о смерти, но он переводил разговор на другую тему и не открывался. Желание все выяснить стало для Рэйко самой важной задачей на свете, а их бесконечный обмен вопросами и уклончивыми ответами превратился в игру, в которую молодой человек, судя по всему, тоже начал играть с удовольствием.
Вечером третьего дня он пригласил Рэйко к себе в номер, напился до бесчувствия и заявил:
– Я понимаю, почему ты мной заинтересовалась. Ты, видимо, невротичка или истеричка. У меня тоже нервы не в порядке. Короче говоря, тебе нужен был тот, кто говорил бы с тобой на одном языке. Уверен, ты такая же, как я, и наверняка пыталась покончить собой.
– Что за ерунда! Я не только не пыталась, но никогда даже не думала о самоубийстве!
– Не хочешь говорить – не надо. Мне невыносимо стыдно перед смертью признаваться в своем позоре, но чувствую, что могу тебе довериться. Я чудовище, а не человек, как все остальные.
– Правда? А выглядишь так безобидно.
– Не перебивай меня!
И молодой человек в изысканных литературных выражениях, используя в отношении себя различные метафоры, принялся объяснять. Он называл себя «ледяным столбом», «фрагментом ископаемого мамонта», «чудовищным стеклянным механизмом, наделенным только самосознанием», «последним мужчиной в мире». Но разумеется, это ничего не прояснило.
– Если ты последний мужчина в мире, то я – последняя женщина! – расхохоталась Рэйко.
Молодой человек уже несколько дней провел в этой гостинице – значит он из богатой семьи; вдобавок он носил очень дорогие часы, и номер у него был гораздо больше, чем у Рэйко.
У Рэйко возникло искушение надавить на него посильнее, задав последний бесцеремонный вопрос, но она сдержалась и терпеливо ждала, пока он сам ей доверится. Поздно вечером, после множества бредовых излияний, он признался, что импотент и поэтому приехал сюда, чтобы покончить с собой, а потом разрыдался, уткнувшись лицом в подушку.
Должен признаться, что прочитанное вызвало у меня невыразимое отвращение. Я был в гневе не только из-за мастерства, с каким было составлено письмо – и в романтической его части, и в комической, – но и потому, что в истории о случайной встрече фригидной женщины и импотента прочитывался нестерпимый способ посмеяться над собеседником.
