Она сразу вспомнила Эгами Рюити, как он стремился заставить ее познать плотское удовольствие, приставал к ней снова и снова, чтобы она наконец-то услышала «музыку». С тех пор как «музыка» в ней прозвучала, все это больше не вызывало опасений. Но тем вечером Рэйко поняла: раз Ханаи обрел мужскую силу, скорее всего, сама она «музыку» уже не услышит. Получалось, что он будет играть с ней ту же роль, что и Эгами Рюити.
Однако она беспокоилась и по другой причине: как теперь поведет себя Ханаи, уверенный, что завоевал ее? Вдруг он начнет менять женщин как перчатки и, чтобы доказать обретенную мужественность, пустится во все тяжкие?
Рэйко не хотела продолжать с ним «нормальные» отношения, но при этом не была готова смириться с тем, что он уйдет к другой женщине. Что лишний раз доказывает, каким было ее основное желание: навсегда оставить Ханаи импотентом. Будь это возможно, она хотела бы, чтобы он, как и ее жених, поскорее умер. Но он уже излечился и полностью выбросил из головы мысли о самоубийстве.
Однако Рэйко, которой бурная радость Ханаи причиняла душевную боль, внезапно сменила тон и сделала вид, что дает ему полную свободу:
– Ты должен быть мне благодарен. В конце концов, это я тебя вылечила от болезни, которую никто не мог исцелить.
– Конечно, я тебе благодарен! Но твои ужасные колкости…
– Но все-таки не слишком радуйся.
– Почему?
– Скоро сам поймешь.
Ханаи нахмурился. Рэйко почувствовала, что говорить дальше незачем: она уже показала свою силу, задела его. И все благодаря легкому намеку, что Ханаи может быть полноценным мужчиной только с ней, а с другими женщинами он по-прежнему импотент.
Хватило одного взгляда на лицо Ханаи, чтобы понять, насколько этот намек его напугал. В ответ – очевидно, в том отчасти и заключался расчет Рэйко – он должен был очертя голову броситься к другим женщинам, хотя бы в знак неповиновения.
Так и произошло. Ханаи почувствовал себя хозяином положения, возгордился, с высокомерным видом заявил, что непостоянство – обычное дело для мужчины, переспал со случайно встреченной женщиной и осрамился с ней, как и с другими в прошлом. В этом нет ничего удивительного: такая неудача всегда настигает мужчин, которые слишком легкомысленно относятся к последствиям невроза, связанного с импотенцией.
Вряд ли имеет смысл говорить, какой прием оказала ему Рэйко, когда он вернулся, полностью сломленный. Она холодно и упрямо отказывала ему и в конце концов ушла.
В свете этого вывод напрашивался сам собой: если бы Ханаи при встрече с Рэйко схватился за ножницы или другие острые предметы, в какой-то мере его можно было бы понять, ведь эту опасную ситуацию создала она.
Но что заставило ее поставить всех в столь трагические условия, повлекшие за собой немало бед?
Пришло время опять прибегнуть к методу свободных ассоциаций.
Я велел Рэйко снова лечь на кушетку, положил блокнот на стол так, чтобы она не видела, и теперь ждал, когда она в тусклом свете лампы начнет говорить все, что придет ей в голову.
Наконец-то! Вот он, долгожданный момент, возможность, к которой я так долго стремился и готовился, – в полумраке поймать за хвост прекрасную белую лисицу! Из всех масок Рэйко именно эта лучше всего отражает ее истинную природу, думал я, скрывая глубоко в душе пылкую мечту, которая – глупо было бы отрицать – выходила далеко за рамки обязанностей психоаналитика.
Со временем мой кабинет стал для Рэйко настоящим убежищем, единственной тихой гаванью; возможно, так было и со мной – ведь я достаточно от нее натерпелся. Мы были одни в запертой комнате, полностью отрезанные от внешнего мира – ночной городской суеты, любовных признаний и ссор, неоновых вывесок, бешеных танцев, подмигиваний стоящих вдоль дороги уличных девиц, тощих кошельков бедных молодых людей, надетых ночью солнцезащитных очков, последних сеансов в кинотеатрах, витрин рано закрывшихся ювелирных магазинов с пустыми бархатными подставками для украшений, тихого шороха машин на ночных шоссе, грохота метро… В такой изоляции от человеческого хаоса наши души соприкасались, и это было, возможно, удивительным олицетворением идеального приюта.
Я был горд, как человек, которому больше нечего терять, и презирал всех мужчин, убежденный, что знаю Рэйко бесконечно лучше всех, кто познал ее плоть. Они могли побывать во всех складках ее тела, пробовать на вкус ее прекрасную кожу, но им никогда не проникнуть в ее глубины так, как мне, никогда не прикоснуться к источнику ее дрожи, ее самого тайного наслаждения. Лучшее тому доказательство – Эгами Рюити. И покойный жених. Или, совсем недавно, Ханаи.
Женское тело во многом напоминает большой город, огромный, сияющий в ночи мегаполис. Каждый раз, когда я возвращаюсь из Америки и смотрю в ночное небо над аэропортом, на громадный Токио, передо мной встает образ томно лежащей на боку женщины, и на ее теле блестят бисеринки пота…
