Лежащая на кушетке Рэйко выглядела для меня именно так. В ее душе нашлось место и добродетелям, и порокам. Наверное, каждый мужчина что-то узнавал о тех и других. Но никому из них никогда не постичь всю полноту картины, ее истинную тайну. Мне казалось, будто я сижу в штаб-квартире разведки, которая располагает всеми данными об этом городе.
– Итак, говорите все, что придет вам в голову, – подбодрил я Рэйко и нацелил на страницу блокнота остро заточенный карандаш.
– Опять ножницы. Все время появляются ножницы. Мне кажется, я всегда искала «ножницы, исполняющие музыку», где же они?
Наверное, это как-то связано со смертью, – более того, иногда я думаю, что на самом деле ножницы – замаскированная коса Смерти.
Я раньше вам не говорила, но когда я была маленькой девочкой и принимала ванну вместе с отцом, на меня сильное впечатление произвел его пенис. Уверена, это случилось до того, как мальчишки с троюродным братом угрожали мне ножницами, – о них я рассказывала еще давно. Пенис был огромный, похожий на темный спелый плод, он казался мне зловещим, смотреть на него было ужасно неприятно. Я удивлялась, как он помещается в брюках отца. Ведь в женских телах нет ничего подобного.
Вот оно! Как же я могла об этом забыть?
В то время я играла с ножницами и сказала себе: «Да ведь это девочка!» Просто потому, что я раскрыла их несколько раз и увидела, что в промежности ничего нет. Взрослым о своем открытии я не рассказала – боялась, что меня будут ругать. Когда оставалась одна, повязывала на одно кольцо ножниц красную ленточку и разговаривала с ними. Я называла их Ножничка.
«Как поживаешь, моя маленькая Ножничка? Что сегодня будем резать? Цветную бумагу? Синюю? Белую? Фиолетовую? Желтую? Или зеленую? Бумага тебя слушалась? Она позволила красиво ее порезать? Как хорошо! Когда маленькая Ножничка с красной ленточкой улыбается, все с удовольствием дают себя порезать».
Я придумывала разные истории, песенки и время от времени напевала их себе под нос.
Однажды отец отругал меня: «Ножницы не игрушка!» Я подумала, что он, наверное, боится. И я сама испугалась до дрожи – вдруг однажды пораню его Ножничкой? Но потом я сказала себе: «Нет, ты не можешь порезать папу!»
Теперь я понимаю, что это было табу на инцест, которое превратилось в страх «порезаться» и страх перед запретом – «резать нельзя». Единственный, кого мне не разрешалось резать, – это отец. Но я имела право порезать любого другого мужчину, если только не любила его так сильно, чтобы заменить любовь, которую испытывала к отцу.
Я понимаю, что у моей зависти к пенису, которая особенно ярко проявилась в раннем детстве, и у комплекса кастрации, возникшего, когда я играла с троюродным братом и его друзьями, очевидно, один источник. Когда ножницы начинают по-настоящему любить, они должны перестать быть ножницами. Потому что, несмотря на свою функцию – резать, они не могут разрезать отца, объект настоящей любви… Уже в детстве я страдала от этого противоречия.
Думаю, у Ханаи и умирающего жениха в моем представлении все уже было «отрезано», а значит, от меня больше не требовалось ничего им «отрезать».
Когда к Ханаи вернулась потенция, я увидела в нем врага, возненавидела и решила, что своей рукой должна отрезать его мужское достоинство. В глубине души я хотела, чтобы он покончил с собой. Это ужасно, доктор! Я хотела, чтобы он умер.
– Что ж, я понял, – перебил я Рэйко и посмотрел на нее.
На ранних этапах лечения я видел в Рэйко довольно тусклый образ Отца и не слишком выраженный комплекс Электры, но в свете ее новой истории был вынужден признать, что ошибался. Однако меня не устроил ее слишком логичный рассказ: возможно, затронув тему своих отношений с отцом, она подкинула мне психоаналитическую приманку, желая в чем-то меня убедить.
И все же я решил не отказываться от свободных ассоциаций.
– Продолжайте, пожалуйста.
– Да… Когда я сказала, что Ханаи хотел убить меня ножницами, возможно, я имела в виду подсознательное желание понести наказание за свои греховные чувства. Он действительно приходил в дом мастера икэбаны, но у него не хватило бы смелости на такой поступок, это не в его характере.
Слушая гладкую речь Рэйко, я перечитывал свои записи с предыдущих сеансов. Вскоре у меня не осталось сомнений: Рэйко заговорила об отце, о котором никогда раньше не упоминала, чтобы обвести меня вокруг пальца, скрыть, к чему она на самом деле клонит.
Я молча дослушал ее, а затем резко, будто вонзая скальпель, спросил:
– Вы недавно встретились с пропавшим старшим братом, так?
Я никогда не видел на лице человека столь страшного потрясения.
Рэйко вскинула голову, кровь отхлынула от скул, глаза широко распахнулись, щеки втянулись, губы скривились – в мгновение ока она словно обернулась старухой на пороге смерти.
При виде того, какой невероятный эффект произвел мой вопрос, продиктованный интуицией и заданный наугад, я был ошеломлен не меньше.
– Но как… Как вы узнали, доктор?!
– Не важно как, я просто знаю, и все. Почему вы не сказали?
