В ночь на четверг, 9 апреля, Соледад внезапно проснулась. Кровавый кошмар, который она не могла вспомнить ясно, выгнал ее в сад, где она долго бродила в каком-то промежуточном состоянии между сном и бодрствованием. Она не понимала, что с нею творится, — зловещее предчувствие беды висело в холодном предрассветном тумане.
Заснуть ей больше не удалось, и, наскоро приняв душ, она занялась насущными делами. Соледад продолжала петь в церкви и в те дни репетировала с церковным хором из Сан-Франциско Большую мессу Гайдна. Выступление было назначено на первое воскресенье мая, чтобы торжественно встретить месяц Святой Девы.
Она села в трамвай, решительно отметя возражения матери, которая все еще обращалась с ней как с маленькой и уговаривала ехать на автомобиле с шофером. В этот час центр города, как обычно, был заполнен живописной толпой бедняков, стремящихся, каждый на свой лад, добыть пропитание семье. Здесь Соледад чувствовала себя причастной к всеобщей суете, одной из многих, кому хочется жить, не выставляя себя на обозрение и суд общественности. Ей нравилась незаметная личина заблудившегося пешехода; вездесущие родители отходили на задний план, и можно было, пусть и недолго, представлять себя хозяйкой своего пресного бытия.
Все утро она дирижировала хором, пела, доводила до ума постановку и декорации. Следующая репетиция состоится только через две недели, а тогда уже поздно будет что-либо менять. Когда колокола пробили полдень, она не повела бровью и не сдвинулась с места, пока не убедила священника закрыть абсолютно все — ковчег, распятия и святых — белыми покрывалами, чтобы в день выступления ничто не отвлекало прихожан от образа Богоматери.
Из собора она вышла ровно в час пополудни, свернула на улицу Септима и смешалась с людьми, спешащими пообедать в перерыв. Но только она собралась перейти дорогу, как замерла на месте, оглушенная тремя выстрелами. Перед зданием напротив какой-то человек в пальто и шляпе рухнул наземь. На ее глазах только что кого-то убили.
Ручеек крови потек по тротуару, и полный ярости крик расколол надвое небо над городом.
— ГАЙТАНА ЗАСТРЕЛИЛИ!!!
В считанные секунды улица закипела возмущением и гневом. Смертельно раненого тотчас же перевезли в Центральную клинику, а обезумевшая толпа тем временем ломилась в двери аптеки «Новая Гранада». Там под охраной нескольких гвардейцев сидел пойманный убийца. Толпа требовала его линчевать.
И добилась своего.
Первыми на убийцу набросились чистильщики сапог, колотя его своими ящиками, а затем остальные задавили преступника, ногами и кулаками размазывая его по мостовой. Окровавленное тело в лохмотьях волоком притащили на Септиму под одобрительный вой, поднявшийся, едва он испустил дух.
Как из-под земли выскакивали откуда-то люди, вооруженные ножами и горящие жаждой мести. Присоединившись к общему потоку, они крушили все на своем пути. Обмершую от ужаса Соледад толкали со всех сторон, не давая выбраться из толпы. Чем отчаяннее она рвалась прочь, тем глубже затягивал ее водоворот народной ненависти.
Она видела, как загорелся первый трамвай, следом за ним еще один, и еще, и еще... На улицах города безраздельно господствовал хаос, и пройти нельзя было даже по проезжей части.
Под пулями снайперов, летящими с плоских крыш, сотни демонстрантов в упоении поджигали каждое встречное правительственное здание, били стекла и витрины магазинов, грабя все, что попадало под руку: жадно хватали сверкающие драгоценности, английские костюмы, кожаные пальто, изысканные вина, ирландский виски, бытовые электроприборы... все переворачивалось вверх дном, от общественного порядка не осталось и следа.
Соледад, совершенно растерянная оттого, что очутилась в эпицентре внезапно разгоревшегося бунта, попыталась было спрятаться в первой попавшейся церкви. Но и здесь творилось то же, что и везде: за распахнутыми настежь дверями, устремив молящие взоры ввысь, валялись по полу сломанные распятия и низвергнутые святые.
Машинально, не чуя под собой ног, она побежала на улицу Октава в магазин Жауме Вильямари. И этот магазин уже успели разнести вдребезги. Из выбитой сапогами и молотами витрины доносилось зловоние алкоголя и ужаса, с искалеченных стеллажей свисали обрывки материи. На тротуаре несколько трупов словно заснули, завернувшись в разноцветные знамена — брошенные мародерами ткани. Рулоны китайского шелка, грязные и растоптанные, разметались по асфальту. Голый манекен болтался на электрических проводах.
