Постоянные поступления от г-жи фон Мекк и растущие доходы от продажи произведений позволяли ему вести аристократический образ жизни, останавливаться только в первоклассных отелях, устраивать приемы и раздавать чаевые. К этому времени он уже стал знаменитостью и в России, и за рубежом, что ему, с одной стороны, льстило, но, с другой стороны, создавало дополнительную психическую нагрузку. Об этих двойственных чувствах он так написал г-же фон Мекк 25 августа 1880 года: «Слава! Какие противоречивые чувства вызывает во мне это слово. С одной стороны, я желаю ее и стремлюсь к ней, с другой стороны, она мне ненавистна, ибо… вместе с моей славой растет также и интерес к моей личности, и я постоянно нахожусь под взглядами публики… Иногда меня охватывает безумное желание раз и навсегда где-нибудь спрятаться, считаться умершим». Для того, чтобы выжить вопреки этому явному внутреннему противоречию и обрести внутренний покой, он попытался создать для себя нечто вроде маски. Его контакты с окружающими отличались корректностью, серьезностью и вежливостью, его поведение в обществе стало более уверенным, и в нем появились даже элементы веселости. Этот оборонительный вал, которым он окружил свою внутреннюю жизнь, даже наложил отпечаток на его письма к г-же фон Мекк. Они не только стали реже и короче, но и содержание их свелось почти исключительно к его творческой деятельности. Лишь в письмах к Модесту он иногда давал понять, что по-прежнему страдает от депрессий и иных физических и психических недомоганий. Амбивалентная природа личности Чайковского, столь явно выразившаяся в Четвертой симфонии и опере «Евгений Онегин», по-прежнему создавала конфликтные ситуации, которые до конца его жизни проявлялись в различных формах как в творческой, так и в медицинской сфере. Расщепленная сексуальность была проклятием, обрекавшим его на уловки, двуличие и фальшь, ибо он одно время старался выглядеть безупречным джентльменом, который интересуется только своей композиторской деятельностью, много путешествует по делам и приватно, иногда выступает в роли добродушного дядюшки, а в остальном нередко бывает занят своими душевными и телесными недомоганиями. Многие страницы обширной переписки Чайковского с Надеждой фон Мекк полны незначительных деталей и жалоб, которые, по меткому выражению Ольги Бенннгсен, следовало адресовать скорее медицинскому консультанту, нежели другу. Действительно, при чтении этих писем порой трудно себе представить, что «их писал молодой человек, а не древний, впавший в детство старик, интересы которого в основном сводятся к пищеварению и прочим незначительным неполадкам в организме, источенном старостью». Чайковский, похоже, и не пытался в этих письмах скрыть детскую сентиментальность, свойственную разве что маленьким девочкам. Из них мы снова и снова узнаем о бессоннице, лихорадочной головной боли и болях в эпигастральной области, которые он называет то желчной коликой, то болью в желудке. С осени 1878 года он, не стесняясь, писал подруге своей души о том, что нередко «пытается подкрепиться вином», по поводу чего немедленно получал серьезные предостережения. Сведения об употреблении алкоголя содержатся также в письмах к братьям и в дневнике Чайковского, причем с течением времени сведения эти становятся все более подробными.
Годы с 1878 по 1885 были для Чайковского не слишком продуктивными в творческом отношении. Исключение составляет «Итальянское каприччио», по формальному построению очень близкое к «Испанскому каприччио» Глинки. Это произведение впервые было исполнено в конце 1880 года в Москве и имело колоссальный успех. По радостному характеру этого произведения, к работе над которым Чайковский приступил, судя по его собственной датировке, в начале года, невозможно догадаться, что 21 января 1880 года умер его отец. Он уже много лет почти не поддерживал контактов с отцом, и, похоже, не принял его смерть близко к сердцу. Это подтверждается хотя бы тем, что он даже не счел нужным приехать на похороны из Рима, где тогда находился.
Второй шедевр, созданный в этот период «по внутреннему побуждению» — «Серенада для струнного оркестра», которую обычно весьма сдержанный в оценках Антон Рубинштейн назвал лучшим произведением Чайковского. Значительно уступает этим произведениям завершенный в мае Второй фортепианный концерт ор. 44, темы которого не выдерживают сравнения со знаменитым Первым концертом си-минор. Те же слабости присущи небольшим фортепианным произведениям Чайковского, сочиненным в это время, а также созданной несколько позже Концертной фантазии ор. 56. Очевидно, Чайковского, как и Берлиоза, фортепиано по-настоящему не вдохновляло.
