Насколько смерть отца не слишком взволновала Чайковского, настолько же глубоко потрясла его трагическая кончина Николая Рубинштейна в Париже в 1881 году. Узнав, что Рубинштейн при смерти, он немедленно помчался в Париж, но уже не застал друга в живых. Причиной смерти Рубинштейна стало прободение кишечника, при этом точно неизвестно, была ли вызвана перфорация туберкулезной язвой кишечника, как предполагал парижский врач, доктор Потен, или непроходимостью кишечника, вызванной злокачественной опухолью. Предшествовавшие сильное истощение и упадок сил заставляют скорее предположить последнее. Чайковский, боявшийся мертвецов, привидений и взломщиков, опасался увидеть своего друга изуродованным смертью. О похоронной церемонии он так писал Модесту: «К моему стыду, должен признаться, что я страдал не столько от печальной, невосполнимой потери, сколько от необходимости видеть мертвое тело несчастного Рубинштейна». В память о Рубинштейне Чайковский сочинил Фортепианное трио в двух частях, в первой части которого печальная элегия откровенно и убедительно передает настроение композитора. Во второй части, вариациях, каждая из вариаций соответствует какому-либо событию в жизни Рубинштейна, но в них ощущается недостаток внутреннего участия композитора, да и вообще, в этом камерном произведении много слабых мест. С самого начала Чайковский опасался, что соприкосновение со смертью может вызвать у него кризис, подобный тому, что вызвала незадолго до этого разлука с любимым Алешей, который был для него больше, чем слугой. Несмотря на все попытки освободить его от отбывания воинской повинности, Алеша был призван на военную службу, и теперь Чайковский не только вынужден был вновь в одиночку обустраиваться в своей бурной и хаотичной жизни, но и опасался, что Алеша после грубой солдатской жизни вернется к нему уже другим человеком. В день прощания Чайковский пережил тяжелый нервный кризис, он бился в судорогах, издавал отчаянные вопли и в конце концов впал в обморочное состояние. В письмах Чайковского к Алеше находит свое выражение вся боль разлуки: «… Ах, мой любимый маленький Леня, знай, что даже если ты сто лет пробудешь вдали от меня, я никогда тебя не забуду и буду ждать того счастливого дня, в который ты ко мне вернешься. Ежечасно я думаю об этом… Мне все ненавистно, потому что тебя, мой маленький милый друг, больше нет со мной».
Во время работы над Третьей оркестровой сюитой ор. 55, работу над которой он начал весной 1884 года в Каменке, когда Алеша снова был рядом с ним, в дневнике Чайковского появляются многочисленные упоминания о «Бобе» — его тринадцатилетнем племяннике Владимире. Чайковский испытывал теплую симпатию к этому мальчику с самого раннего его детства и, похоже, с годами эта привязанность приобрела не только платонический характер. Мы знаем, что Боб также имел гомосексуальные наклонности и в 1906 году в возрасте 35 лет покончил жизнь самоубийством. Поначалу любовь Чайковского к Бобу не порождала каких-либо проблем, и в его дневнике появлялись лишь такие записи, как, например, от 26 апреля 1884 года: «Что за сокровище Боб… Мой милый, несравненный и чарующий идол Боб!» В следующий раз он записывает: «Его невероятное очарование когда-нибудь лишит меня разума». Присутствие мальчика внесло смятение в его жизнь и лишило его покоя, чему способствовала также карточная игра: «Винт меня погубит». В напряженные моменты в нем поднималось недовольство собой: «Мне скоро сорок один. Как много я уже прожил и сколь малого достиг». Он боялся таких депрессивных состояний, так как связанная с этим бездеятельность становилась источником болезненных, неудовлетворенных сексуальных вожделений и желаний. Тайные символы «Z» и «X»-, которыми он кодировал в дневнике события гомосексуального характера, или иные события, связанные с его сильными сексуальными эмоциями, позволяют нам представить себе, под каким прессом ему порой приходилось жить. Из дневников мы узнаем также, как он страдал потом от угрызений совести и комплекса вины. Так, на протяжении трех дней подряд в мае 1884 года он пишет: «Z» не столь мучительно, зато присутствует с большим постоянством, нежели «X»… «Z» мучает меня сегодня необычайно жестоко. Боже, избавь меня от такого состояния… Я был чрезвычайно раздражителен и зол, не из-за карточной игры, а потому, что меня мучило «Z»». Подобные записи повторяются через нерегулярные промежутки времени, и порой его охватывает страх перед самом собой. Тогда он делает признания, исполненные чувства вины: «Какое я все-таки чудовище! Боже, прости мне мои греховные чувства».
