Ему был назначен аспирин, через несколько дней воспаление прошло и казалось также, что и общее его состояние вскоре восстановится. Но уже через несколько дней температура вновь повысилась. Такие приступы повторялись несколько раз и у пациента, постоянно находившегося в постели, начались нарушения системы кровообращения. В последнее время между дирекцией оркестра и Малером возникли конфликты, которые, безусловно, не способствовали улучшению его психического состояния, и, когда поступили известия о его болезни, кое-кто стал поговаривать о том, что дирижер занялся симуляцией. На самом же деле болезнь принимала уже весьма угрожающие очертания: Малеру оставалось жить всего три месяца. Анализ крови, выполненный по предписанию доктора Френкеля, показал наличие стрептококкового сепсиса, который привел к эндокардиту — воспалению внутренней оболочки сердечной сумки вследствие стрептококкового поражения больного клапана. Назначенные в рамках неспецифической противовоспалительной терапии колларголовые клизмы лишь дополнительно ослабили больного и его пришлось кормить с ложечки. В следующие недели Альма металась между надеждой на скорое выздоровление, когда температура снижалась, и отчаянием при очередном приступе лихорадки. Теперь Малер вновь постоянно размышлял о проблеме жизни и смерти, как это уже случилось однажды в 1901 году во время опасного для жизни кровотечения, о чем нам известно из воспоминаний Бруно Вальтера. Эти размышления всегда оказывали тяжелое воздействие на психику Малера. В 1901 году, уже после выздоровления, опыт перенесенной тяжелой болезни так изменил у него ощущение жизни, что на него как бы «снизошло глубокое и торжественное спокойствие», о чем он высказался так: «Да, тогда я кое-чему научился, но об этих вещах говорить не положено». Диагноз порока сердечного клапана в 1907 произвел на него уже совершенно иное воздействие, о чем он писал в письме от 18 июля 1908 года о «паническом страхе», охватившем его: «О том, что происходило и происходит внутри меня, Вы не знаете; это, во всяком случае, не ипохондрический страх смерти, как Вы предположили. О том, что мне когда-нибудь придется умереть, я знал всегда. Я здесь не буду пытаться объяснить или передать нечто, для выражения чего слов вообще не существует, скажу лишь, что я просто и сразу потерял всю ясность и весь покой, которых достиг за всю жизнь». И вот он вновь самым непосредственным образом столкнулся с проблемой смерти, «смерть, к которой он столь часто обращал полет своих мыслей, зримо предстала перед ним». Пришли в действие механизмы вытеснения, и в те дни, когда он чувствовал себя получше, к нему возвращалась твердая уверенность в выздоровлении и он даже бывал склонен к юмору. Однажды в такие минуты он сказал Альме: «Если я откину копыта, ты станешь прекрасной партией — молодая, красивая; за кого же мы выйдем замуж? Но мне лучше, я останусь с тобой». Затем он вновь впадал в глубочайшее отчаяние, его мучил страх смерти, ибо внутренний голос говорил, что он не выживет. Шли дни, Малер слабел от «жуткой пожиравшей его лихорадки». Теперь он мог лишь дотащиться с кровати до дивана, а вскоре уже не был в состоянии встать. Альма, и в это время продолжавшая переписку с Гропиусом, не покидала комнаты больного и самоотверженно ухаживала за смертельно больным мужем. Малер не терпел ни медсестер, ни сиделок, и Альма позвала на помощь свою мать, которая срочно выехала из Вены. Она и дочь сутками, сменяя друг друга, дежурили у постели больного. Но ночную смену Альма не уступила никому. Консилиум, собранный по просьбе доктора Френкеля, принял решение поручить последующее лечение больного видному европейскому коллеге. При этом доктор Френкель также надеялся внушить больному несколько большую надежду на выздоровление, что ему, скорее всего, удалось Приготовления к отъезду были очень недолгими и вскоре Малер в сопровождении тещи, жены и дочери, поддерживаемый доктором Френкелем, с большим трудом добрался до каюты, где врач навсегда распрощался со своим пациентом. Несмотря на приступы лихорадки, перемежавшиеся пониженной температурой и упадком сил, Малер во время перехода через океан ежедневно просил вывести себя на прогулочную палубу. На пароходе находился молодой человек, который охотно предложил воспользоваться его помощью. Имя его было Стефан Цвейг. Смертельно больной Малер произвел на Цвейга очень трогательное впечатление: «Он лежал и был бледен, как умирающий, неподвижно; веки его были прикрыты… Впервые я увидел этого пламенного человека таким слабым. Но я никогда не смогу забыть этот силуэт на фоне серой бесконечности моря и неба, бесконечную грусть и бесконечное величие этого зрелища, которое словно бы звучало подобно изысканной возвышенной музыке».
