Решение Чайковского стать профессиональным музыкантом возмутило брата Николая. Высказывание Николая о том, что Петр Ильич никогда не станет вторым Глинкой, естественно, не прибавило тому веры в себя. Тем важнее было для него знакомство с Германом Ларошем, с которым они подружились в Консерватории. Герман умел поддержать в нем уверенность. В этой дружбе, которой суждено было сыграть важную роль в будущем, не было уже той романтичности, которая превалировала в отношениях с другом юности Алексеем Апухтиным или с учителем пения Пиччиоли, здесь на первое место вышло искреннее уважение к другу. Петр углубился в изучение теории и каждую неделю для упражнения сочинял два произведения. Сочиненный Чайковским в это время оркестровый «Танец девушек» был даже с успехом исполнен Иоганном Штраусом в Киеве. То, что Чайковский, наконец, принял окончательное решение посвятить себя музыке и обрел личную свободу, оказало положительное влияние на формирование его личности, но уже в это время стали ясно проступать первые характерные симптомы его сложной невротической предрасположенности. Ему была свойственна гипертрофированная чувствительность, причем особые страдания доставляло ему то, что он был вынужден скрывать ее от окружающих, чтобы не прослыть изнеженным, слабонервным мечтателем. Тем не менее при звуках музыки своего идола Моцарта, даже при одном упоминании его имени он был не в состоянии сдержать слезы. И вообще занятия музыкой в Консерватории, в особенности собственная композиторская работа, приводили его в странное возбуждение, которое он сам называл «шоком». При этом он перед тем, как заснуть, испытывал потерю чувствительности в руках и ногах или приступы дрожи во всем теле, страдал от переутомления и бессонницы. Порой у него случались самые настоящие галлюцинации, о которых он сообщил в письмам братьям, чем привел их в немалое волнение. Особенно тяжело ему пришлось во время сочинения Первой симфонии. В этот период у него случился полномасштабный нервный припадок, который он предчувствовал заранее. За три месяца до этого случая он писал брату Анатолию: «Мои нервы расстроены самым ужасным образом. Причины: во-первых, симфония, которая звучит неудовлетворительно, во-вторых, Рубинштейн и Тарновский поняли, что меня легко испугать, и теперь забавляются, целый день напролет вгоняя меня в шок. И, наконец, я никак не могу избавиться от мысли о том, что жить мне суждено недолго, и моя симфония останется неоконченной. Я тоскую по лету и Каменке (где жила сестра Саша — прим.
