Не покидавшие его страхи, делавшие общественную жизнь для него невыносимой, так же, как нерешительность и жалость к самому себе, мешали Чайковскому в полной мере воплотить свою энергию в музыку. Он продолжал мужественно бороться, но, несмотря на все старания, часть его духовных сил оставалась связанной, что не позволяло ему полностью преодолеть самые худшие из мучивших его страхов. Исходный мир его чувств, над которым столь сильно довлели ранняя гипертрофированная связь с матерью и сестрой, развился в картину, искаженную гомосексуальными конфликтами, от которой он уже так и не смог избавиться. Жизнь его была бы достаточно нелегка, даже если бы ему довелось бороться всего лишь со своей гипертрофированной страстностью художника и присущей ей постоянной опасностью безумия, но это явилось бы всего лишь неизбежной ценой творчества. Истинная же трагедия Чайковского состояла в том, что для него не была доступна нормальная любовь. Невротическая предрасположенность характера, которая уже в юности стала ясна ему самому, не только препятствовала интимным отношениям с лицами противоположного пола, но и увлекала его в гомосексуализм со всеми вытекающими из этого трудностями: необходимостью таиться и притворяться, страхом перед уголовным преследованием и комплексом вины. Творческая продуктивность Чайковского во многом объясняется, по-видимому, тем, что таким образом он сознательно ставил себя как бы под давление постоянной необходимости что-то создавать и тем самым уравновешивал трудом ненасытные и неудовлетворенные страсти. У некоторых художников невротические элементы практически не проявляются в произведениях — достаточно вспомнить нежную, изысканную и сдержанную поэзию Верлена, которая не дает никаких оснований предположить столь отвратительный невротический характер у автора, и гомосексуализм во всех его формах и при любой интенсивности совершенно не обязательно проявляется как психологическое расстройство. Однако в характере Чайковского невротические элементы неотделимо связаны с его развитием как творца музыки. Не удивительно, что невротические симптомы проявились у него при дирижировании, и преодолеть их ему удалось только спустя много лет. «По его словам, когда он находится на возвышении перед оркестром, его охватывает такой нервный страх, что появляется ощущение, будто его голова вот-вот слетит с плеч. Для того, чтобы предотвратить эту катастрофу, он левой рукой подпирал подбородок и дирижировал только правой».
Когда Чайковский после летнего отдыха у сестры в Каменке вернулся в Петербург, отец и братья собрались ехать на Урал к сводной сестре Зинаиде. Оставшись один в пустой квартире своего товарища по училищу Апухтина, он впал в глубокую депрессию. Ему казалось, что он никому не нужен, он считал себя неудачником, так как к двадцати пяти годам еще не создал ничего значительного. Под влиянием депрессии ему ночами снился пистолет, из которого он хотел застрелиться. Но случилось так, что в 1865 году в Петербург приехал Николай Рубинштейн, великолепный пианист и дирижер, брат директора Петербургской консерватории Антона Рубинштейна. Целью его приезда был набор профессоров для музыкального института, основанного им в 1860 году, который позднее стал второй русской консерваторией. Антон Рубинштейн порекомендовал брату своего ученика Чайковского, который недавно успешно закончил Консерваторию, представив в качестве выпускной работы кантату, хотя молодой приверженец национальной петербургской школы Цезарь Кюи в критическом отзыве на эту кантату пренебрежительно написал: «Чайковский — совершеннейшая посредственность. Его дарованию ни на один момент не удается разорвать консерваторские путы». Это разочарование и удручающее финансовое положение заставили Чайковского принять предложение, несмотря на неприязнь к педагогической деятельности. Вообще же его в Петербурге ничто не удерживало, если не считать младших братьев-близнецов Модеста и Анатолия, которым его любовь и симпатия в какой-то степени заменяли материнскую ласку. В последнее время этот город вызывал у него лишь чувство одиночества, мысли о непризнании его как художника и меланхолическую тоску о прошедших счастливых днях, что не только способствовало депрессивному расстройству, но и порождало разного рода психосоматические жалобы, о чем мы узнаем из письма, написанного незадолго до отъезда: «С тех пор, как я здесь живу, я все время чувствую себя плохо: то у меня болят руки, то ноги, я все время кашляю».
