– С каких пор ты решил держать все переживания при себе? – положив пакет на стол, она повернулась к Ховарду, стоящему в проёме двери.
Он чувствовал себя нашкодившим котёнком, которого должны были вот-вот отругать, но ему и без того было паршиво, чтобы выслушивать нотации о необходимости оповещать лучшую подругу обо всех его переживаниях. Идя в наступление, он надеялся только на то, что она поймёт его.
– С тех пор, когда ты ясно дала понять, что не хочешь слышать о нём.
– Твоя глупая блондинистая голова не способна удержать в себе две мысли одновременно? – Хейли не осталась в долгу, сощурив глаза. – Как я могу относиться к кому-то предвзято, если даже не видела его ни разу?
Доминик молчал, закусив губу. Хотелось позорно сползти по стенке и пожаловаться на всё и сразу, несмотря на то, что ситуация была не столь деликатной, как могла бы. Судя по глазам Хейли, которая последив пару минут за переменой выражений лиц Ховарда, она начинала не на шутку волноваться.
– Я волновалась за тебя, вот и всё, – спокойно сказала она, присаживаясь на стул. – И буду делать это всегда, и неважно, с кем ты захочешь иметь дела, хоть с Папой Римским, чёрт возьми, – тон сменился на резкий, с нотками обиды в голосе.
– Прости.
Они постоянно делали это. Ругались в пух и прах по самым дурацким поводам, а после мирились, жалуясь друг другу в жилетку до утра, позабыв обо всех обидах сиюминутно, потому что столь долголетняя дружба не могла бы быть другой. За столько лет они, бывало, не разговаривали неделями и месяцами, красноречиво игнорируя существование друг друга, а после, когда случалось что-то действительно серьёзное, бежали едва ли не сломя голову друг к другу домой. Джим любил Хейли какой-то особенной любовью, называя её ласково «Хей», и Доминик иной раз не мог понять – обращается тот к ней, или же просто приветствует так коротко, потому что занят каким-нибудь рабочим делом, расположившись в гостиной. Пять лет назад, когда Хейли поссорилась с мужем (а после и развелась с ним с такой скоростью, что это до сих пор удивляло), она приехала к ним посреди ночи с чемоданом наперевес и заплаканными глазами. Она жила с ними чуть больше месяца, а после, отблагодарив за гостеприимство щедрее необходимого, выгнала мужа из дома, доставшегося ей в наследство от покойной бабушки, и заселилась обратно на уже вполне законных основаниях, потому как наследство не предполагало никаких делёжек недвижимости. Уилл, её муж, ушёл ни с чем, перед этим наведавшись к Доминику и Джиму и высказав всё, что думал об их отношениях, о них самих и заодно о Хейли, которая однажды уличила его в откровенной измене.
– Мне было бы гораздо спокойнее, если бы ты встретил кого-нибудь… хотя бы за двадцать, – она небрежно поправила прядь волос, избегая смотреть Доминику в глаза. – Но, что бы ты ни думал, я рада, что ты перестал намеренно тормозить события.
– О чём ты? – он сел напротив неё.
– Ты стал необщительным мудаком, вот о чём я, – Хейли сдержанно улыбнулась. – Забываясь в боли собственных потерь, ты не хотел видеть то, что было у тебя под носом. Он, наверное, был очень настойчив, добиваясь твоего внимания.
Ховард вздохнул. Если бы он и дальше продолжал «забываться» в тех чувствах, которые одолевали его последнее время, то ничего бы не произошло, и он, может быть, не чувствовал себя так сейчас.
– Его брат узнал, – сказал он после продолжительной паузы, за которую Хейли успела наведаться в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок. Хотя она и без этого выглядела великолепно.
Она замерла, удивлённо распахивая глаза и тут же взмахивая рукой, чтобы прикрыть рот. Напряжённая поза говорила ярче всяких слов, что она требует объяснений.
– Что вы, чёрт возьми, делали, что об этом узнал его брат?! – не выдержала Хейли, повышая голос.
– Ты не поверишь, но фактически ничего. В некотором роде, я должен быть благодарен судьбе, что он увидел самый мизер того, что вообще происходило.
– Ты единственный в моей жизни мужчина, который так часто сбивает меня с толку хотя бы тем, что я не могу определиться, чего я хочу больше – надавать тебе пощёчин или обнять до потери пульса, чтобы ты не наделал ещё больше глупостей.
– Я в своём роде уникальный, – горько усмехнулся Доминик. Кажется, даже самый бессмысленный разговор с Хейли действовал на него безотказно – на душе становилось легче, а мерзкая тяжесть в висках и сердце чуть отступали. – И, поверь мне, я бы хотел повернуть время вспять – на тот день, когда Мэттью впервые остался после уроков в моём кабинете.
– Его брат расскажет кому-нибудь? – спросила практичная во всём Хейли, хмуря брови.
– Мы, вроде как, договорились с ним. Он тоже не святой, и количество грехов, которые он успел насобирать в Париже, явно перевесит то, что я спал с…
Хейли принялась усиленно обмахиваться полотенцем, всем своим видом выражая, что подобные откровенности явно не входили в список её сегодняшних дел.
– Снова это чувство, мой дорогой, – она положила полотенце на стол.
