Первой мыслью при пробуждении было, как ни странно, то, что сегодня последний день школьных каникул. Доминик не спешил делать резких движений, опасаясь резкой головной боли, но та не заставила себя долго ждать, настигая почти мгновенно. Застонав от такой несправедливости, Ховард повернулся на бок, чувствуя лёгкое беспокойство. Воспоминания о вчерашнем разговоре настигли мгновенно, на день вперёд убивая настроение. Он по-прежнему понятия не имел, какую модель поведения избрать, чтобы найти в действиях хоть какое-либо успокоение. Телефон, лежащий на столике рядом, моргал, напоминая о непрочитанных сообщениях, но желания вчитываться в беспокойные слова не было, ровно как и каких-либо других. Хотелось вот так пролежать весь день, жалея себя, заодно вспоминая все те дни, когда чувство подавленности лишало всяческих сил. Каждый раз Доминик обещал себе, что научится бороться с наступающей хандрой, ведь в ней не было смысла, а эмоциональная боль совсем не утихала из-за минут самобичевания, а наоборот – усиливалась в несколько раз. Единственным способом разорвать связь с реальностью всегда оставался алкоголь, которого всегда было полно в доме Ховарда. Коллеги дарили ему коллекционные вина, а старые знакомые, заезжающие пару раз в год, обязательно торжественно вручали ему бутылку с чем-нибудь настолько экзотическим, что пить потом это бывало страшновато.
Доминик перевернулся на живот и воззрился на низкий столик, стоящий возле кровати, где лежал телефон, всё ещё присоединённый к зарядному кабелю. Он попросту боялся посмотреть правде в глаза и признать, что теперь не сможет так просто делать то, что до какого-то времени казалось естественным. Период обострённой рефлексии начинался с неконтролируемого желания выключить все средства связи, зашторить окна и ждать своей участи. Разумная сторона напоминала о том, что от проблем таким образом не скроешься, а лишь накличешь их больше, а слабо трепещущееся в груди подсознание кричало о необходимости защититься от невесть чего. Ховард, откинув одеяло, сел на постели, коря себя за дурацкие мысли. Никто не должен за ним прийти, ведь Пол за один разговор не раз дал понять, что он не собирается делиться со всем светом собственным открытием. Он хоть и был поверхностным и гулящим, но это нисколько не умаляло его желания защитить брата от возможных проблем. Двоякость ситуации удивляла и самого Доминика – Пол мог воспринимать его и как опасность для Мэттью, и как защиту, и последнее предположение было вполне оправдано на практике.
Добравшись до кухни, Ховард разумно рассудил, что должен во что бы то ни стало показать семейству Беллами все свои положительные стороны, чтобы когда-нибудь, в случае чего, они перевесили одну отрицательную. До дня рождения Мэттью было немало дней и месяцев, и невозможность поделиться хоть с кем-нибудь вчерашним потрясением вгоняла в мерзкий мандраж. Он мог бы заявиться к Хейли в любой момент, усесться на её белоснежный диван в гостиной, положить голову ей на колени и рассказать всё, как есть, а после долго слушать множество обвинений и предположений в свой адрес. Она умела помогать по-своему, ругая Доминика последними словами, но от этого и в самом деле становилось легче. Но сейчас он не чувствовал, что может рассказать ей о случившемся так просто. Ему пока что не было понятно, виновата ли свежесть воспоминаний, или же то, что всё было связано именно с Мэттью. Хейли пыталась предостеречь его ещё тогда, когда он и помыслить не мог, к чему всё это приведёт.
В холодильнике отыскалась минералка, и Доминик чуть подрагивающими пальцами открыл бутылку, надеясь, что газированная вода заменит ему то, о чём он начал думать уже сейчас, в десять часов утра. Символическая разница во времени между Парижем и Лондоном никак не сказалась на его биологических часах, и предыдущим вечером он с лёгкостью заснул чуть за полночь, с не совсем трезвой головой, полной тяжёлых мыслей.
