Доминик знал эту интонацию. В ней сочетались затаённая на что-то обида и надежда, которую сложно было чем-то приглушить или унять подчистую. Мэттью мог капризничать и отмалчиваться, демонстративно задирая нос, и делал это сравнительно часто, но недостаточно для того, чтобы это начало напрягать. Терпение Ховарда можно обозначить как поистине безграничное, особенно когда дело касается чужих недостатков, которые таковыми в иных случаях и назвать сложно.
– Правда, малыш. Мне бы хотелось проводить с тобой больше времени, – он замолчал на мгновение и, нахмурившись, продолжил: – Но в этот раз у меня снова всего один день, и уже через час я должен сесть в машину и отправиться домой, чтобы утром поехать на работу…
В его голосе можно было расслышать отголоски сожаления и даже раскаяния, но верить в правдоподобность сказанных слов не хотелось. Доминик отвернулся и уставился на стену, размалёванную причудливым узором. Кухня здесь оказалась отвратной, поэтому он налегал на пиво и сверлил взглядом что угодно, лишь бы не сметь смотреть на Мэттью. Он мог бы с лёгкостью предугадать его реакцию, до мельчайших деталей представить расстроенное лицо – с нахмуренными бровями и поджатыми губами. А ещё предположить, что именно в порыве ярчайшей обиды он выскажет отцу за всё то, что ему пришлось терпеть все эти годы без его участия в его жизни.
– Перестань делать вид, что тебе не всё равно. Будто тебе и правда жаль, что ты переживаешь из-за скорого отъезда.
– Мэттью, не нужно… – мистер Беллами вытянул руку вперёд и попытался обхватить пальцы сына, но тот одёрнул их и прижал к себе, испугано глядя на отца.
– Не нужно и этого, – холодно произнёс он, взяв себя в руки. – Не рань меня больше, пожалуйста.
Мистер Беллами кивнул, отстранённо глядя в сторону. На Мэттью он больше не смотрел, попросту боясь это делать. Доминик по-прежнему старался слиться со стеной, но не в силах справиться с любопытством и собственными внутренними переживаниями, скосил взгляд, чтобы разглядеть всё то, что отражалось на лице подростка. Смятение и отчаянная твёрдость. Он и сам боялся того, что демонстрировал, но отступать не спешил, твёрдо отстаивая давно сформировавшееся мнение. Обида, таящаяся внутри несколько лет, дала трещину в спокойствии, которым он не отличался в принципе, проливаясь хлёсткими словами правды.
– Если ты уходишь, то уходи, отец, – он сжал пальцы и нахмурился сильнее. – Потому что один день рядом – гораздо хуже, чем ничего.
Подобная «подачка» могла ранить куда сильнее, а факт скорого отбытия к своей новой семье и вовсе изничтожала внутри всё самое светлое и прекрасное. Мэттью был ранен глубоко в сердце, и от этой потери нельзя было оправиться так скоро.
– Ты не понимаешь, сынок, – мистер Беллами встал, и на его лице отразилось отчётливо видное искреннее сожаление.
На какой-то момент Доминик даже пожалел его, всё же повернув голову. Может быть, это было и не его дело, но семейная драма разворачивалась на его глазах, и её участники не спешили прятать от него все детали. Тем более что он обо всём и так знал.
– Я делаю всё, что могу, и даже чтобы вырваться на один день к тебе, я пожертвовал многим. Мне хотелось увидеть тебя, провести время вдвоём и понять, не изменился ли ты за это время. Не отталкивай меня, – с этими словами он развернулся и, смотря прямо на Ховарда, произнёс: – Позаботьтесь, пожалуйста, о том, чтобы Мэттью оказался дома вовремя.
Двусмысленность и нелепость фразы кольнула неожиданно сильно, и Доминик принялся глупо кивать, боковым зрениями видя, как удивлённо смотрит на него подросток. Его отец поспешно покинул помещение, скрываясь из виду. И, кажется, даже остальные посетители стали говорить тише, а ещё минуту назад шумящие дети, перестали хныкать и просить добавки к десерту. Гнетущее молчание прервал сам Ховард, протягивая руку к Мэттью, и тот сам, без каких-либо предупреждений или наставлений, вцепился пальцами ему в ладонь, вплотную придвигаясь к столу, чтобы оказаться ближе. Только он открыл рот, чтобы сказать хоть что-нибудь – слова поддержки, попытки объяснить поведение взрослого человека, те же обвинения, – как сразу же был прерван одним жестом. Беллами покачал головой и глянул напоследок как-то неопределённо.
– Не нужно, сэр, – он горько усмехнулся, и сердце сжалось только от мысли о том, сколько боли могло было быть в этом юном сердце. – Ничего нового не произошло, и я почти не удивлён.
Несмотря на попытки убедить учителя в том, что всё в порядке, Мэттью выдавал голос. Надломленный и хриплый, с нотками обиды и раздражения. Он был зол и раздавлен, но пытался держаться стойко, как и подобает настоящему мужчине. Но мужчиной он не был, особенно когда жмурился вот так, сведя брови на переносице и вызывая жалость по размерам сравнимую с необъятностью земного шара.
– Пойдём домой, Мэттью, – прошептал Доминик, убирая руки. Хотелось держать эти подрагивающие пальцы, не отпуская ни на секунду, но сила обстоятельств каждый раз вынуждала делать то, что необходимо.
– Куда?
– Куда захочешь. Я могу отвезти тебя к себе, как мне и велели, либо же…
