Взгляд по инерции устремился на часы, висящие на противоположной стене. Стрелки словно замедлились, отсчитывая последние минуты этого дня. Беллами любил делать это – высчитывать вплоть до долей секунд, и эта привычка уже казалась чем-то совершенно естественным. А ещё более привычным – тепло его тела, запах волос и смущённая улыбка, которую он каждый раз пытался спрятать, будто бы чего-то стыдясь.
– Вы что-то решили, – прошептал он, ведя носом по шее Доминика, и вдыхая шумно носом. – Расскажите мне.
– Я понял, что ты больше не ребёнок, – начал Ховард, запрокидывая голову и стукаясь ею о стенку. Они по-прежнему находились в коридоре, и не было никакой уверенности, что дверь закрыта.
– Кто же? Я слабый, глупый и…
– Тише, тише, – руки легли на болтливый рот и прикрыли его, и на их место переместились губы. Доминик нагнулся и запечатлел почти невесомый поцелуй. Он прикрыл глаза, держа Мэттью за затылок, и прижал его свободной рукой к себе.
Беллами больше не был маленьким мальчиком, и к этому выводу Ховард пришёл не только для того, чтобы успокоить свою бушующую совесть, по какой-то причине всё ещё запрещающей делать нечто большее. Решив для себя множество, казалось бы, неразрешимых вопросов, он обрёл призрачную и слабую уверенность в том, что он делал и собирается сделать. Можно было упиваться сожалениями, корить себя в содеянном и обещать самому себе, что ничего более не случится в ближайшем и далёком будущем. Но шансы отсрочить их близость уменьшались если не с каждым часом, то день за днём, лишая рассудка в моменты, подобные этому.
Мэттью дышал сбивчиво и нетерпеливо, словно пытаясь надышаться на всю ночь вперёд. Слово «ночь» сладко кольнуло в груди, стекая горячей волной в живот и опаляя ворохом искорок где-то чуть пониже. Руки сами по себе сжались на тонкой талии и притянули ближе к себе. Поцелуй углубился, когда Доминик склонил голову, и пальцы Беллами юрко скользнули выше, вцепляясь в ткань рубашки, выглядывающей из-под куртки. Он без каких-либо предупреждений или вопросов, не поднимая взгляда, расстегнул верхнюю одежду на Доминике и стащил её, а тому только и осталось, что скинуть её на пол, не заботясь о том, насколько она будет мятая наутро.
***
Они упали на ковёр совсем не внезапно – у Беллами словно был какой-то план, сокрытый от него самого вплоть до этого момента. Когда Доминик раздвинул бёдра в стороны, позволяя устроиться на себе, когда почувствовал всё то, что хотели продемонстрировать, когда положили руки по обе стороны от лица Ховарда…
Мэттью прижался сверху, давя своим незначительным весом со всей значимостью собственных намерений. Смотрел своими невероятными и глубокими глазами неотрывно, и казалось, что в них можно прочесть что угодно, и желаемое не стало бы действительным, потому что в первую очередь Доминик видел страсть. Странную, неловкую, столько же нелепую местами, как и сам Беллами, но от этого не менее искреннюю и горячащую нетрезвую голову. Сладковатый поцелуй настиг почти внезапно, когда Доминик чуть повёл носом, пытаясь надышаться запахом его волос. Мягкие губы скользили неспешно, исследуя, будто бы никуда не торопясь – и время было на их стороне, в кои-то веки не подгоняя бесследно иссякающими минутами и секундами. Ночь опускалась на город медленно, забирая последний свет и лишая обзора насовсем. В темноте комнаты светился только циферблат электронных часов, да красная лампочка выключенного телевизора.
Доминик почти не видел, но чувствовал – островатые косточки таза и рёбер, изящный изгиб спины, по которому он вёл пальцами, боясь, что ночное наваждение схлынет в любой момент, оставляя привычные тишину и одиночество – естественных спутников каждого вечера. Ежедневное желание прижаться вот так губами к шее, почувствовать пульс на языке, распробовать вкус кожи – чуть солоноватый от пота и городской суеты.
– Мой маленький, – выдохнул Доминик, пробираясь пальцами под свитер, задирая его. – Детка… я так хочу тебя.
– Говорите, сэр, – всхлипнул Мэттью, раздвигая бёдра и прижимаясь теснее.
– Я боюсь сказать что-нибудь лишнее, потому что… – он замолчал, и так сболтнув то, что всё ещё должно было быть его секретом.
– Я люблю, когда вы откровенны, – Беллами приподнялся на локтях и заглянул в лицо учителю. – Когда говорите то, что думаете.
– Ты даже не представляешь, насколько откровенным я могу быть, – не остался в долгу Ховард, вновь опуская ладони на спину Мэттью, ведя одной ниже, а второй – выше, зарываясь пальцами во взлохмаченные их действиями и перемещениями волосы.
– Мне бы хотелось узнать, – он улыбнулся, прикрывая глаза, когда пальцы Доминика скользнули ему за ухо, заправляя непослушную прядь и ведя по щеке.
