– Доминик, – шепнул Мэттью, запрокидывая голову и выставляя шею, обхваченную серебряной цепочкой, – Доминик…
Он словно пробовал имя на вкус, произнося его по слогам, глотая первую букву и выдыхая последнюю в поцелуй. Тоска по тому, кто всегда был рядом, невозможность коснуться – так, как хочется, до дрожи и судорог. И желание, ощущающееся не только в воздухе, и растекающееся по венам, но и горячо упирающееся в бедро. Доминик отстранился и потянул с Мэттью школьную рубашку, оглаживая кожу и оставляя поцелуй в шею, задыхаясь от страсти и не смея решить, чего же он хочет больше; его мальчик был готов к чему угодно – заранее согласен на любой эксперимент. Он лежал на постели и отвечал на поцелуи, стенал совсем несдержанно, и в какой-то момент оказался на Доминике верхом, хватая за руку, пальцами направляя захваченную в плен ладонь к своему паху, и не говоря ни слова, второй рукой расстегнул ширинку на своих брюках и закрыл глаза. Всё происходило в молчании, и его таинство нарушалось лишь звуками, доносящимися из открытого окна, и стонами – тихими или же высокими, с надрывом.
Несколько движений – уверенных, даже властных, и Мэттью оказался вновь прижат к постели, только теперь полностью обнажённый. Намеренно играя в молчанку, он не стесняясь стонал, распахнув рот, и Ховард не спешил давать ему передышку. Подобное можно было со всей уверенностью назвать занятием любовью, самой естественной из всех вещей, которой могли заниматься два человека. Они были влюблены друг в друга без оглядки и испытав тысячу и одно сомнение, но оказавшись в конечном счёте здесь и сейчас – уверенные в своих чувствах и в самих себе. Все беспокойства словно выброшены за борт, оставлены за закрытыми дверями, смыты тёплым весенним дождём, распаляющим ещё больше. Доминик знал, что слова сегодня не нужны, а Мэттью принял это негласное правило с удовольствием, раздвигая ноги и жмурясь от накатывающих эмоций. Ховард отстранился и, дождавшись внимания, принялся раздеваться сам. Рубашка, ремень из петелек, брюки и бельё – всё отправилось на пол; он снова вернулся на постель. Разглядывая красивое тело под ним, он не испытывал ничего, кроме жажды продолжать. Мэттью был откровенен в жестах и желаниях, и Доминик застал его лежащим на спине и облокотившимся на локти, ноги согнуты в коленях, а бёдра раздвинуты… Кажется, возбуждение, и без того сильное, увеличилось в сто крат. Он подобрался к подростку осторожно, улыбаясь и стараясь не демонстрировать нетерпение. Казалось, что лето наступило раньше срока, но они оба знали, что этот вечер не станет тем самым днём. У каждого события есть своё место во времени, и промедление, ровно как и торопливость, может иметь неприятные последствия.
Доминик опустился вниз и, ухватив Мэттью под бёдра, поцеловал в чувствительное местечко под коленкой, о котором помнил и думал чаще положенного. Получив в ответ смущённое хихиканье, двинулся дальше и, оглаживая пальцами гладкую и светлую кожу, прильнул к ней губами, наслаждаясь реакцией. Беллами замолк, задышал чаще и опустил нерешительно руки на голову Доминика, перебирая пальцами светлые спутавшиеся от ветра прядки.
– В такие моменты мне хочется сказать о том, как красиво ты выглядишь, – прошептал подросток, облизывая губы.
– Такие моменты? – беззлобно усмехнулся Ховард. – Их было так мало.
– Все три раза запомнились мне достаточно… отчётливо, – игриво двинув бровями, Беллами попытался притянуть учителя к себе, но тот махнул головой и улыбнулся многозначительной улыбкой.
– Ты должен обещать, что будешь откровенен со мной, – сказал он, касаясь щекой внутренней стороны бёдра подростка.
Возбуждение обоим было игнорировать довольно сложно, и Доминик сдерживался из последних сил. Рука скользнула Мэттью в пах и, пройдясь дразнящим касанием, сжалась пальцами вокруг возбуждённого члена.
– Я обещаю… это, – выдохнул тот и всхлипнул, зажмуриваясь и напрягая бёдра, между которыми расположился Доминик. – Если ты пообещаешь не прятаться от меня до июня.
– Обещаю, детка, – произнёс Ховард и ухватил Мэттью под колени, переворачиваясь вместе с ним. – Давай же, делай что хочешь.
Беллами растерянно заморгал, покраснев ещё больше. Но, кажется, его руки ничуть не смущались подобного открытого во всех смыслах положения – он ухватил плечи учителя пальцами, вздохнул глубоко и, склонившись к самому уху, прошептал:
– Я хочу снова почувствовать твой язык там, – он прижался теснее, елозя обнажённым телом, и Доминик мог чувствовать всё и сразу, тоже оставшись без одежды. – Вернуться в ту парижскую ночь, когда…
– Нам не нужно прошлое, мой мальчик, – прервал его Ховард, оглаживая выступающие позвонки и лопатки кончиками пальцев. – У нас есть настоящее.
– Только… – Мэттью смутился окончательно, сделавшись пунцово-красным. – Мне нужно в душ.
Доминик рассмеялся и выпустил его из объятий.
– Возвращайся ко мне скорее.
***
