Спорить с таким Беллами не было никакого желания. Он смотрел на Доминика влажными глазами, словно он только что плакал, улыбался и выглядел совершенно восхитительно – с покрасневшими скулами, искусанными губами и растрёпанными волосами. Чуть выше того места, где на его шее болталась цепочка, красовалось почти незаметное красноватое пятнышко; его можно было с лёгкостью окрестить сыпью или чем-нибудь подобным. Но вряд ли хоть кто-нибудь заподозрил бы, как именно оно появилось. Ховард старался изо всех сил, чтобы не наследить ещё больше, прятал зубы, отстранялся тогда, когда чувствовал, что буквально пара секунд, и он не сдержится, прикусив тонкую светлую кожу. Он послушно выполнил полупросьбу-полуприказ Мэттью, задерживая дыхание и боясь шевельнуться лишний раз. Мэттью лежал под ним так же тихо, цеплялся в простыни пальцами до побелевших костяшек и наконец разразился протяжным стоном то ли разочарования, то ли удовольствия. Ховард убрал руки, прильнул к нему и обнял за талию, вновь утягивая на себя.
– Нам незачем делать это, – сказал он, успокаивающе поглаживая Беллами по спине и целуя в солёную от пота щёку. – Всему своё время.
Они пролежали так несколько минут, пока Мэттью не начал ёрзать на нём, ласкаясь словно кот, выпрашивающий внимания у хозяина. Доминик смертельно хотел его, одолеваемый самыми разными желаниями, помешанными с совсем безумными фантазиями предыдущих дней и ночей.
– В тебе слишком много энергии, – пошутил Доминик, вплетая пальцы в его чуть влажные от пота и недавнего душа волосы.
– Можно подумать, продолжение тебя совсем не интересует, – хихикнул тот, устраиваясь коленями на постели и принимаясь двигаться не так уж и невинно.
– Должен признать… – Ховард запнулся, когда увидел, как Мэттью заводит руку себе за спину и тут же ощутил его пальцы на своём члене. Он с почти безразличным видом обхватил его, двинул пару раз рукой и толкнулся назад.
Доминик на несколько секунд перестал дышать, понимая, насколько это положение похоже на то самое – почти заветное. Мэттью вновь двинул тазом, сжимая ягодицами его член, и закрыл глаза, запрокидывая голову. В этом молчаливом действии сексуальности было куда больше чем во всех предыдущих перемещениях по постели – изрядно измятой, надо сказать. Ховард устроил руки на его талии, удерживая в одном положении, и Мэттью, поощрённый и воодушевлённый, продолжил двигаться так, словно уже получил всё, о чём только мог мечтать.
– Вот так мне нравится, – сказал он, смахивая со лба влажную прядку. – И тебе тоже.
– Знал бы ты, насколько, – выдохнул Доминик, со всей ответственностью понимая, что ещё пара мину подобных манипуляций, и он кончит без дополнительных действий.
Мэттью был старательным. Двигался размеренно, сжимал коленями бёдра Ховарда, кусал губы и боялся открыть глаза. И не понятно, было ему стыдно, или настолько хорошо, что хотелось погрузиться в ощущения целиком и полностью. Доминик позволил себе такую же самоотдачу, начиная совершать поступательные движения навстречу, и потерял счёт времени, растворяясь в этом танце, сводящем с ума и рассылающем почти точечные искорки удовольствия по всему телу. Подросток начал двигаться быстрее, навалился на Ховарда сильнее, и тот обхватил его член пальцами, через пару мгновений наблюдая с затаённым дыханием за тем, как из него выплеснулись две белёсые струйки ему на живот. Он тут же упал на учителя, тяжело и сбивчиво дыша, нисколько не заботясь о том, что не все люди в этой комнате получили свою долю удовольствия, опомнившись только тогда, когда Доминик, разморённый произошедшим почти так же, как и сам Мэттью, стал целовать его. Мэттью ответил, и Доминик обхватил его голову ладонями, прижимая к себе и наслаждаясь поцелуями едва ли не больше всего остального. Пальцы подростка оказались там, где надо, сначала нерешительно, а после с завидным рвением начиная ласкать возбуждённый член.
– Кажется, я снова возбуждён, – хихикнул Мэттью, не прекращая движений.
– Посмотрим, что можно сделать с этим, – ответил ему Доминик, ощущая, как оргазм накрывает его с головой.
***
Эта грань между сном и явью почти неощутима, и невозможно понять, пребываешь ли ты всё ещё во сне, или подсознание грубо вытолкнуло тебя из мира, в котором снова можешь видеть его. Это было больше похоже на сон: чёрно-белый, даже тусклый, но Ховард будто бы не замечал этого, обнимая человека, с которым окончательно распрощался – отпустил, позволив самому себе жить дальше, без сожалений. Джим улыбался ему, и в его добрых тёмных глазах плескалось много невысказанных слов; он не спешил делиться ими, только молча наблюдал за Домиником, позволяя под конец крепко себя обнять. А тот, едва почувствовав на своих плечах до боли знакомые руки, обнимающие одновременно и крепко, и ласково, вздохнул тяжело и как в бреду зашептал:
– Джим, Джимми…
