– Расскажи мне о моих пальцах, – Доминик улыбнулся, откидывая голову на спинку дивана.
– Ты снова делал это во сне. Я был в душе, а ты открыл дверь и скользнул ко мне за занавеску, прижимая к стенке и… – он замолчал, упрямо кусая губы и смотря куда-то в сторону.
– Тебе не нужно стесняться меня, – погладив его по волосам, Ховард заправил выбившиеся прядки ему за уши и замер ладонями на его щеках. – Я люблю в тебе всё, даже твой дурной характер и привычку не мыть за собой посуду.
– Эй! – Мэттью рассмеялся, и Доминик смог почувствовать это, под его пальцами растянулась довольная улыбка подростка.
Он повёл ладонями вниз, касаясь шеи, проскальзывая на мгновение за ворот рубашки, чуть расслабляя школьный галстук, а после, не встретив никакого сопротивления, только заслышав сбивчивое дыхание, шёпотом произнёс:
– Когда я и понятия не имел, что именно ты проявишь инициативу, целуя меня первым, я видел сон. Ты явился ко мне в класс и запер дверь, – начал Доминик и замолк, наслаждаясь произведённым эффектом.
– И… что же? – с любопытством спросил Мэттью, наваливаясь всем телом на учителя, обняв его за плечи и устроив голову у него на плече.
– Ты приблизился и уселся ко мне на колени, почти так же, как и сейчас.
– Правда? И что ты сделал? – это было больше похоже на допрос, но интерес Мэттью поощрял выдумывать и дальше, но Доминик старался не увлекаться.
– Что я мог сделать? Я понятия не имел, что это сон, но твои ладони заскользили по моему животу, оглаживали старательно и невинно настолько, насколько это вообще могло быть в твоём исполнении. Ты смотрел мне в глаза и спрашивал разрешения не столько у меня, сколько у самого себя, принимая очень важное решение.
Беллами сжал коленями бёдра учителя и громче засопел ему на ухо, даже и не думая что-либо говорить – он внимательно слушал.
– И что же я решил, мистер Ховард? – в его интонации скользило послушание, то самое, коим он приправлял свои реплики, будучи едва знакомым с учителем.
Тогда, в столовой, покупая ему чай; оставаясь после уроков, чтобы сказать одну единственную фразу, а после нестись со всех ног на автобус; высматривая среди учеников на обеденном перерыве, торча на улице, чтобы одарить одним единственным озорным взглядом и скрыться из виду, никак себя не выдав. Воспоминания кружили голову, а возможность касаться так, как захочешь и вовсе сводила с ума.
– Вы испугались и убежали, мистер Беллами, – выдал Ховард и, не сдержавшись, расхохотался, когда Мэттью надулся и сощурился. – Даже не попрощавшись.
– Так нечестно.
– Правда? Тогда поделись своим сном, а я отвечу тебе любезностью. Очень откровенной.
Кажется, в голове подростка начали вертеться огромные гайки, вынуждая хмуриться, выдавая проворачиваемый в его тёмной макушке умственный процесс. Его характер с натяжкой можно было назвать покладистым, но ощутимых проблем Доминику он не доставлял, поэтому его капризам хотелось потакать чаще необходимого, но всё же иногда приходилось выуживать что-то почти насильно. В такие моменты Беллами шёл до конца, капризничал и пытался перевести тему разговора – особенно, когда речь заходила о дальнейшем обучении в школе.
– Я был в душе, – наконец продолжил Мэттью; на его щеках привычно выступили красноватые пятнышки румянца, – ты отодвинул занавеску, скинул с себя всю одежду и прижался ко мне, обнажённый и… очень решительный.
Доминик жадно кивнул. Он рассматривал его лицо, боясь упустить хотя бы одну деталь, а подросток продолжал смущённо глазеть в сторону, при этом всё же принимая лёгкие поглаживания по спине и позволяя любоваться собой.
– Я не думал о том, что нас может кто-то… застать, – продолжил он, облизывая губы, – наоборот наслаждался тем, что ты, наконец, не думаешь тысячу раз перед тем, как позволить себе что-нибудь, а просто делаешь. Это приятно.
– Я нерешительный? – Доминик усмехнулся.
– Нет, ты слишком много думаешь. Иногда это… лишнее, – Мэттью улыбнулся и поднял взгляд, воззрившись хитро и одновременно с этим смущённо. – Иногда ты действуешь так, как хочешь, не пытаясь предположить, что будет дальше.
– Тебе нравится спонтанность? Я запомню это.
– Мне нравится, когда ты отпускаешь себя, не заморачиваешься, понимаешь? Тогда ты настоящий, а не мистер Ховард, учитель английского и литературы. Мой Доминик, который с секунды на секунду разразится чем-то невероятно пошлым, чтобы я… – он запнулся, смутившись собственной тирады, – чтобы я слушал тебя с открытым ртом.
Доминик растянул губы в самодовольной улыбке, даже оказавшись полностью разоблачённым. Ему нравилось быть учтивым с Мэттью, ведь тот заслуживал этого, и даже больше. Но также ему нравились те редкие моменты, когда он, раззадоренный до неприличия, делал что-то такое, отчего голова шла кругом, а его мальчик, задыхаясь от смущения, только и делал что распахивал рот в немом восхищении.
– Если ты правда хочешь знать, – начал он, ласково проезжаясь ладонями по изящной спине, – то я расскажу тебе всё настолько откровенно, насколько ты заслуживаешь.
