– А потом он наклонился ко мне и зашипел прямо в ухо что-то о том, что я наверняка хочу того, что он мог бы мне дать. Я не понимал, о чём он, и не совсем понимаю до сих пор, но его тон заставил меня подорваться с места и исчезнуть в дверях кабинета. После этого я больше не захотел ходить в эту школу, и мама перевела меня туда, где я учусь теперь.
– Почему я, Мэттью? – это было единственным, что Доминик смог выдавить из себя.
– Я не знаю, сэр. Я настолько… настолько привык к этому, что…
Он запнулся и замолчал, но Доминику и без этих невнятных объяснений было понятно всё, что только можно было осмыслить самостоятельно. Привычка оставаться после уроков осталась у Мэттью после прошлой школы, но откуда возникло желание говорить Доминику о том, что он «лучше, чем может себе представить»? И был ли тот месячный перерыв попыткой Беллами отречься от этой дурной зависимости, которая мешала ему наслаждаться юностью. Он не был жертвой конченного извращенца, потому что обстоятельства сложились в его пользу, у него не было моральной травмы – лишь непонятный моцион действий, заставивший выбрать Ховарда.
– Я был уверен, что вам можно доверять. Вы бы никогда… никогда не сделали мне больно.
– Откуда ты знаешь? – Доминик усмехнулся.
– Тогда я не знал, но теперь уверен в этом. Тот, кто пережил сильное потрясение, вряд ли сделает хоть отчасти так же больно тому, кто доверяет ему.
Здесь Мэттью был безоговорочно прав, но эта уверенность, граничащая с юношеским максимализмом, отчего-то вызвала волну возмущения внутри. Доминик резко встал и последовал в противоположный угол комнаты, застывая рядом с очередным высоким горшком с цветком, оглаживая его пыльные листья пальцами.
========== Глава 6 ==========
– Вы были лучше остальных только потому, что не позволяли себе быть грубым ни с кем, и мне это понравилось, – Беллами вздрогнул, когда палочки в его пальцах разъехались, и лапша упала обратно в коробочку.
– Это не делает меня особенным, Мэттью, – Доминик отодвинул от себя свою порцию еды и посмотрел во внимательные глаза Беллами; тот смотрел как заворожённый, даже забывая привычно улыбаться, и ждал чего-то. – Так должны поступать все учителя – быть вежливыми, доносить знания до учеников и… на этом их полномочия заканчиваются. Они не имеют права ничего требовать от тебя, понимаешь?
– Именно поэтому я и остался тогда впервые – это был вторник, пятнадцатое сентября.
– Я веду себя точно так же, как и десятки других учителей, и это…
– Вы ошибаетесь, сэр, – то, с какой уверенностью Мэттью произнёс эти слова, заставило Доминика замолчать, потому что он и в самом деле не знал, что себе позволяли другие учителя, как вели себя с учениками на факультативных занятиях, как мотивировали учеников посещать благотворительные акции, какими способами призывали к тишине на уроках.
Всего этого Ховард и в самом деле не знал, потому что раньше не особенно интересовался, предпочитая участвовать в школьной жизни по минимуму, не обмениваясь с другими преподавателями «ценным опытом» где-нибудь во время обеда в столовой. А после наступил тот самый критический момент, когда его и вовсе перестали волновать чужие переживания – он просто вёл занятия, относился совершенно наплевательски к посещаемости, а потом хладнокровно расставлял неудовлетворительные баллы, чем и вызывал уважение учеников – он не давил на них, не заставлял учить свой предмет, а попросту ставил всем то, чего они заслуживали, никогда не повышая голос.
– Именно ваше безразличие и делает вас лучше остальных.
– Со временем твоё мнение изменится, потому что равнодушие тоже бывает разным.
– Может быть, и так. Но пока что я думаю, что ваша холодность имеет право восхищать меня.
Мэттью во всей своей непредсказуемости был необъяснимо последовательным, объяснял свою точку зрения бегло и поверхностно, но при этом умудрялся звучать уверенно.
– Может быть, вы неидеальны, – продолжил он, вставая со своего места. – Может, не слишком разговорчивы и скрываете свои истинные чувства даже от самого себя.
Знал ли Беллами?
– И я не могу сказать, как бы мне ни хотелось, что я вижу вас насквозь. Вы непонятны мне настолько же, насколько вам неясны мои мотивы. Но их нет – я весь открыт перед вами, как чистая книга, из которой одним движением вытряхнули все буквы; и обстоятельства, события и эмоции заполняют меня, делают живым и честным перед вами. Мне нечего скрывать.
Нет, не знал.
Стоило Беллами закончить свой монолог, его телефон откуда-то глухо заиграл незнакомой Доминику мелодией. Тот метнулся в прихожую, и послышалось только судорожное шуршание одежды, пока он искал разрывающийся мобильный в недрах верхней одежды.
– Мама, – он вернулся обратно, и Доминик с удовольствием отметил то, как тот улыбался, заслышав её. – Я у Криса, – он снова врал, и делал это с таким видом, что Ховард не сдержался и фыркнул, отворачивая голову, позволяя Мэттью закончить разговор хотя бы без пристального надсмотра. – Я вернусь, когда ты скажешь. Хорошо. Спасибо, мам!
И, уже обращаясь к самому Доминику, скептично глядящему в ответ, он произнёс:
