Беллами ничего не ответил, только быстро вынул руки из собственных карманов и быстро просунул их в карманы пальто Доминика, согревая и себя, и его, улыбаясь и глядя прямо в глаза. В этом жесте было гораздо больше доверия, чем в любых словах, и Ховард зажмурился, чувствуя себя не по-зимнему горячо, ощущая эту приветливую волну, щекочущую где-то в районе копчика и поднимавшуюся с каждой секундой выше. Со стороны можно было подумать что угодно, и Доминик с радостью ухватился за эту мысль, предполагая, когда он сможет себе позволить что-то большее, чем контакт с тёплыми пальцам Мэттью – коснуться его щеки ладонью, взъерошить наверняка мягкие волосы, обрамляющие его лицо, и скользнуть на шею сзади, исчезая тут же. Все фантазии Доминика были такими лёгкими и невинными, что это удивляло его самого. Он мог вообразить себе что угодно, но с Мэттью не выходило иначе.
Беллами в последний раз сжал пальцы и убрал руки, делая шаг в сторону дома. Он улыбнулся открыто и счастливо Доминику и выдохнул почти неслышно:
– Ночь прекрасна, когда вы счастливы.
И через секунду Доминик уже разглядывал пустое место, только слыша где-то вдалеке шаги, словно это было во множестве километров от него.
Ночь прекрасна, когда вы счастливы, утешительна – когда находитесь в горе, ужасна – когда вы одиноки и несчастны.
Был ли Беллами столь самоуверен, или же просто-напросто надеялся на самый лучший исход? Его оптимизм иногда граничил с безумием, а порой он становился таким же занудой, как и Доминик, ворча всю дорогу до дома о школьном задании, одноклассниках и деньгах, которых ему всегда не хватало. Мама давала ему на карманные расходы не так много, а отец, заезжающий, в лучшем случае, два раза в месяц, и вовсе ничего после себя не оставлял, разве что очередную маленькую дыру в душе, которую ничем нельзя было заштопать, кроме тепла, которое Ховард так хотел ему дать.
Доминик пытался осмыслить себя, прочувствовать момент и прийти к какому-то выводу, чтобы успокоиться окончательно. Был ли он счастлив в этот момент? В его сердце не было ни намёка на грусть, потому что с Беллами все проблемы отходили на задний план, а былое горе – и вовсе забывалось если не насовсем, то хотя бы на целый вечер. Его ночь могла стать утешительной, даже прекрасной, но ни в коем разе не ужасной, потому что с появлением Беллами в его скучной и размеренной жизни что-то ощутимо изменилось – наполнилось чем-то особенным и необъяснимым, хрупким счастьем, обещающим слишком многое, если Доминик будет достаточно терпелив.
Это был день его рождения, ему исполнилось тридцать шесть, и, казалось, что с этого дня должно было что-то измениться, безвозвратно унося с собой всю ту боль, которая преследовала его по пятам столько времени. Доминик не был прожжённым оптимистом, но всё же знал, что мировосприятие меняет человека, делает его более несчастным или же напротив – чересчур счастливым, стоит только поменять взгляд на происходящее вокруг.
Наконец-то в его жизни появился тот, кому хотелось улыбаться, кто не раздражал бы своей навязчивостью и тот, с кем было так легко и радостно. Мэттью делал его лучше, сам того не подозревая.
***
Они могли вести себя как угодно безразлично по отношению друг к другу в школе, но между ними словно витал какой-то секрет, коего и вовсе не было. Мэттью знал о Доминике пару компрометирующих деталей, а тот в свою очередь располагал целым перечнем фактов о болтливом Беллами, не замолкающем в машине, тем самым рассказывая больше, чем он, наверное, планировал. Или же его желание поделиться всеми интересными деталями своей не очень долгой жизни было целенаправленным и обдуманным? Этого Доминик не знал, но каждый раз, проходя мимо Беллами на переменах, едва сдерживался, чтобы не улыбнуться ему по особенному, но вовремя вспоминая, что он и вовсе никогда не позволял себе подобных эмоций в школе.
Ученики знали его как молчаливого и изредка язвящего учителя, и были этим вполне довольны, частенько ворча между собой, как Доминик выяснил позже у Мэттью совершенно случайно, о том, что он бывает излишне придирчив к домашней работе. Но Ховарду не было неловко за собственные методы преподавания, а ещё за то, что ему никогда не приходило в голову заводить себе любимчиков. И Беллами не стал таковым, потому что их общение вне стен школы началось далеко не из-за того, как тот учился. Доминик хоть и хотел, чтобы он получал по всем предметам только высшие баллы, но никогда бы не позволил себе давить из-за этого.
Относясь не педантично к выполнению учительских обязанностей, Доминик обращал внимание на другое, что в обычной ситуации бы никогда не заметил, даже если бы задумался намеренно над подобным. То, как Мэттью проводит рукой по крыше машины, прежде чем нырнуть внутрь, то, сколько он болтает по телефону с мамой, пока они едут домой, то, с каким выражением лица приглашает в дом, в очередной раз извиняясь за беспорядок.
– Ты не рассказал ей, верно? – Доминик пытался не звучать нравоучительно, но затея провалилась с крахом.
