Он подошел ко мне, его дыхание участилось, он ожидал от меня разрешения, и я его дала, поцеловав. Он уложил меня на диван. Не предполагала, что можно плакать, занимаясь любовью. Однако именно это со мной и происходило. Наши объятия не были ни нежными, ни ласковыми. Паком любил меня с яростью и отчаянием, мы прощались навсегда, и я хотела, чтобы он оставил след на моем теле, выжег на мне клеймо. Мы сопротивлялись развязке, как могли, нам нужно было, чтобы наше слияние длилось и длилось, чтобы дольше оставаться единым целым, как это бывало у нас всякий раз. Но в конце концов нам пришлось сдаться. Наши тяжелые тела сжались так, что нам было больно долгие минуты, которые мы пережили в молчании. Мы цеплялись друг за друга, словно утопающие. Когда он оторвался от меня, я чуть не разрыдалась.
Покачиваясь, он оделся, а я натянула на себя плед. Он сгорбился, стоя ко мне спиной, и не шевелился.
– Рен, ты сделаешь это? Сделаешь так, чтобы они были вместе?
Выходит, только он может подтолкнуть меня к тому, чтобы я совершила немыслимое.
– Обещаю.
Он пошел к выходу. Завернувшись в плед, я догнала его.
– Подожди, Паком.
Он обернулся ко мне. На его лице была печаль. Я не хотела его отпускать, мне нужно было еще столько сказать ему…
– Я… я…
– Пожалуйста, ничего не говори. Иначе я тоже захочу соврать и похитить прекрасную незнакомку вместе с ее сыном, чтобы сбежать с ними на другой конец света.
У меня полились слезы. Он мягко улыбнулся:
– Будешь вспоминать эту историю перед сном, договорились?
Я кивнула, он коснулся пальцем моих губ, потянулся ко мне, собираясь преодолеть маленькое расстояние, нас разделявшее, но спохватился.
– До свидания, Рен.
– Береги себя, Паком.
Я поцеловала палец, который задержался на моих губах, и Паком ушел.
Я преодолела первый этап: смирилась с тем, что обязана все открыть Ноэ. Второй этап – подготовка к признаниям. В воскресенье мы, как договаривались, собрались всей семьей у родителей.
Я взяла с Ноэ слово, что он даже не заикнется о Пакоме. Я могла не опасаться, он его непременно сдержит, хотя бы ради того, чтобы избавить меня от неминуемого допроса. Весь обед я улыбалась, смеялась, интересовалась всем, что рассказывали за столом. Однако была при этом где-то далеко и отрешена от всего, словно сомнамбула. Когда мужчины, следуя семейному ритуалу, отправились на велосипедную прогулку, я обратилась к матери:
– Можно я пороюсь на чердаке?
– Конечно! А что ты ищешь?
– Разные мелочи, которые спрятала много лет назад. Я изо всех сил избегала смотреть на сестру.
– Разнообразия ради я сегодня проигнорирую мытье посуды!
Когда я вставала из-за стола, Анна придержала меня:
– Скажи, что ты ищешь, и мы тебе поможем, так будет быстрее.
– Спасибо, я сама.
Я вышла из столовой, дав им возможность посплетничать. “Что это с ней?”, “Оставь сестру в покое”, “Она точно какая-то странная в последнее время, я объясняла это тем, что у нее кто-то появился, но, похоже, ошиблась”, и т. д. и т. п.
В детстве я проводила много времени в этом помещении под крышей, там я придумывала разные истории, представляла себе, как буду жить, когда вырасту. Чердак был хранилищем моих тайн, и вполне логично, что я прятала там вещественные доказательства, которые не должны были попасться на глаза Ноэ. Мой отец запретил внукам забираться на чердак, утверждая, что там полно опасных предметов, которые могут упасть на них и поранить. Я точно знала, где искать. На стеллаже, стоящем в глубине, под слуховым окном. Картонная коробка, засунутая как можно выше. Папа помог поставить ее туда – молча, не пытаясь судить меня. Он был настолько придавлен тем оборотом, который приняла жизнь его младшей дочери, что у него не хватило сил ни встряхнуть меня, ни заставить прислушаться к соображениям разумности и здравого смысла. Я нашла какой-то ящик, взобралась на него и достала свои сувениры. Потом уселась прямо на полу, в пыли, и нырнула в прошлое.
Счастливое прошлое, несчастное прошлое. Моменты радости; мои альбомы для рисования, сувениры времен художественного училища, когда я собиралась стать театральной художницей, цветастая бандана, которую я всегда носила. Она была на мне, когда мы с Николя впервые поцеловались на лестничной площадке мансарды, где мы снимали соседние студии. Фотографии, где нам по двадцать лет и мы до безумия влюблены друг в друга. Постепенно я стала натыкаться на более грустные воспоминания – редкие письма, присланные из Индии. Я пробежалась по страницам. Первое письмо было красивым и неловким любовным посланием, последующие более сдержанными, и тут одно имя – тогда, много лет назад, я его не запомнила – зацепило мое внимание.
