Анна порозовела, тронутая моим комплиментом и в то же время смущенная тем, что ее благодарят, хотя во всем происходящем у нее всего лишь второстепенная роль.
– Не спорю! – согласилась она. – Садитесь, будем есть!
Анна красиво накрыла на стол, мой бокал был наполнен вином, все было горячим и поджидало едоков. Ее старания растрогали меня до слез. Она поторопила нас, чтобы мы поскорее садились. Сегодня пригодился ее самый большой недостаток – гиперактивность, позволившая ей выстоять, не сломаться, как мы. Когда Анне бывало плохо, когда случались какие-то неприятности, ее было не удержать. Я ее хорошо знала, так что сначала удивилась ее самообладанию, а потом поняла: она старалась не сгущать и без того тяжелую атмосферу. Под ее непреклонным взглядом мы поели, ну или, скорее, что-то поклевали. Поль с замкнутым лицом сидел напротив меня. Иногда наши взгляды встречались, и тогда я читала в его глазах страдание, в точности повторяющее мое. Мы были не в состоянии разговаривать друг с другом. Я замечала, что обеспокоенная Анна посматривает по очереди на нас обоих.
Поль разваливался на глазах, это удручающее зрелище заставило меня включиться. Давно пора было.
– Идите по домам, вы совсем без сил.
– Я могу остаться на ночь, – предложил он.
– Ладно-ладно, Поль, пойди отдохни, – сказала сестра. – Я здесь переночую.
Я выпрямилась, готовясь выдержать атаку.
– Я вам очень благодарна, вы и так сделали достаточно для меня, для нас… Я не больная, которой требуется уход… Сейчас я лягу и попробую уснуть. Во всем виновата я, мне и расплачиваться, я не согласна, чтобы вы терзались из-за меня. Договорились?
Похоже, я была достаточно убедительной, потому что они почти не возражали. Перед дверью я обняла Анну, поблагодарила, попросила у нее прощения, а она шепнула, чтобы я не волновалась из-за родителей. “Я беру их на себя”, – добавила она. Она ушла к машине и оставила меня наедине с Полем, который все не решался уйти.
– Ты точно выдержишь одна? – спросил он после долгого молчания.
– Все будет хорошо.
– Посиди завтра дома.
– Ой, нет! Я приду на работу, в одиночестве без Ноэ я свихнусь.
– Ужасно, что я не смог ничего сделать. Господи, как же я злюсь на себя за это…
– Ты выложился по полной, Поль, что ты еще мог? Что он такого сказал? Что разбило тебе сердце?
Он ударил ногой в пустоту, шумно вздохнул, потом обернулся ко мне. Я никогда не видела его таким. Я ощущала страдание Поля почти физически, оно накрыло и меня, добавившись к моему собственному. Щемящая тоска еще усилилась.
– Выходит… вопреки всему, что я ему твердил из года в год, он продолжал верить, что я считаю его своим сыном… Да по сути так оно и было… А теперь он вбил себе в голову, что я врал ему с самого рождения и что я его не люблю… и никогда не любил. Он считает, что мне всегда было плевать на него.
– Это несправедливо, Поль. Ты же…
Он обнял меня, заставив замолчать, ткнулся лицом мне в шею и надолго застыл.
– До завтра.
Он быстро ушел, его автомобиль рванул с места. Не надо было его отпускать. Лучше бы он остался со мной, он нуждался во мне так же, как я в нем.
Я легла не у себя, а в спальне сына. Нашла засунутого за ночной столик плюшевого мишку. Первый подарок, который я, собравшись с духом, сделала своему ребенку перед самым его рождением. Тогда меня впервые уколола догадка о моей вине перед ним, и я сказала себе, что покупка мягкой игрушки ни к чему не обязывает. Он никогда не расставался со своим медведем, даже когда вырос. Мишка не отправился в кладовую вместе с другими игрушками, а прятался в укромном уголке его комнаты, чтобы не попадаться никому на глаза, но всегда оставаться рядом. Но не в этот раз. Отныне он навсегда задвинул медвежонка подальше. Как и меня, свою мать. Поэтому я прижала мишку к груди и забилась под одеяло Ноэ, вдыхая его запах. Было что-то животное в моем опьянении запахом его сна. Медленно тянулись минуты, уснуть я не могла, телу было напрочь отказано в отдыхе. Воображение вытворяло со мной невесть что, я слышала в доме шорохи и даже тихий звук гитарных струн. После полуночи телефон завибрировал. Паком.
– Я тебя разбудил?
– Нет…
Я перевела дух, мне стало чуть легче – наконец-то у меня появилась пусть и хрупкая, но все же связь с сыном.
– Как он?
Я представила себе Пакома в гостиной, с лампами, горящими только над книжными полками. Он сидит лицом к морю, и не важно, что за окном густая тьма. Паком говорил тихо и размеренно, как человек, рассказывающий историю. Он поведал мне, что Ноэ, стремясь забыть меня, засыпал его вопросами о Сен-Мало и корсарах. Паком утомил его, бесконечно водя по крепостным стенам и ступенькам к пляжу Сийон. Я ясно видела, как мой сын из последних сил мечется по песку, как он подбегает к стволам-волноломам и со слезами цепляется за них, чтобы не свалиться от горя и гнева.
– Он сильный, Рен. Твой сын крепкий. Он держится. И… он старается не обременять меня. Честное слово.
Я улыбнулась.
