Он достал одну таблетку из пачки, положил в рот и запил водой. «Чтобы я была уверена, что таблетки – не отрава», – сообразила Вера и взяла лекарство. Но немец жестом попросил её задержаться.
Из кузова он вытащил пачку галет и железную банку. Галеты сразу передал Вере, а банку показал, как открыть: палец в колечко и вбок.
Вера кивнула, взяла всё и побежала домой.
В баночке оказались розовые, нарезанные один к одному листочки ветчины. Девочка не заметила, как от целой банки осталось меньше половины. Она глянула на болеющего брата, вздохнула и понесла ветчину ему.
– Деточка! – всплеснула руками мама, увидев, что Вера несёт полупустую банку. – Нужно же было по маленькому кусочку. С бульбой. Я ж так на тебя не наберусь!
Она забрала у дочери банку и достала её снова только к обеду. Вера уже своё съела, даже больше, но мама выложила в тарелку по ветчинному листочку на каждого: четыре кусочка.
– Галеты будем вечером, – предугадала она Верин вопрос.
Прибрав после еды со стола, мама пошла шарить по гнёздам и, отыскав семь яиц, велела Вере отнести их врачу – в благодарность.
– Все? – удивилась Вера.
– Он с утра не взял те, за какими приходил. Толю посмотрел, таблетки вон передал. Глядишь, Толя и оклемается, – объяснила мама.
Прибежав к машине, Вера вежливо позвала:
– Пан! Мама яйки тебе передала.
Но из кузова никто не появился.
– Пан! – теперь уже прокричала она. – Мама яйки тебе передала.
Тишина. Только скворец на липе пощёлкивал клювом и посвистывал. Где-то вдалеке раздавалась автоматная очередь. Вера сперва её тоже приняла за пение птицы, но тут же поняла, что это другой, совсем не природный звук.
– Пан! Кабы тебя холера забрала… Мама яйки передала!
Тут брезентовая накидка качнулась и отодвинулась. Вера замерла: разозлится, что она так на него? Но врач-немец смеялся. Он вышел и погладил Веру по голове.
«Может, не станет яйца забирать?» – с надеждой подумала она. Но немец взял. Зато дал Вере конфету. Наверно, такими солдаты на постое Лидку угощали.
На этот раз Вера не забыла поделиться. Она медленно сняла обёртку и увидела в конфете – вот так чудо! – пять конфет! Розовую, голубую, белую, зелёную и синюю.
Дед Григорий от сладкого отказался, мама конфету взяла, но сказала, что даст её Вере завтра, чтобы не всё сразу. А Толя долго шелестел цветными обёртками, выбирая. Взял зелёную и голубую.
– Красной нет. Видно потому, что этот цвет – символ Советского Союза, – сказал он, понюхал конфету через обёртку и улыбнулся.
Надпись «ТИФ» мама с ворот стёрла.
А врач, как и сказал, через несколько дней пришёл снова. Сообщил, что Толя почти здоров.
Вера теребила сидящего на лавке брата за воротник.
– Ты от нас уедешь?
С утра по репродуктору объявили: всем, кому от пятнадцати до семнадцати лет, собраться в здании недостроенного ветеринарного техникума – для отправки на учёбу в Германию.
– Тебе скоро пятнадцать, – продолжила Вера.
Толя вопросительно посмотрел на маму.
– А чего это у тебя глаза так горят? – строго спросила она, ставя на стол высокий горшок со сметаной.
– Учиться поеду, – выпрямился Толя.
Мама накрыла горшок чистым льняным полотенцем и подошла ближе.
– Сынок, ты хочешь поехать в немецкое ярмо?
– Нет, – опешил тот.
– Так слухай, что тебе матка говорит. – Мама сделала паузу, словно рассказывала на ночь сказку, и продолжила: – Ты как на комиссию придёшь, так сядь на перила и катайся. А когда вызовут, скажи: «Сейчас, ещё трошки покатаюсь – и приду».
Пока Вера в подробностях представляла эту картину, мама уже успела поговорить с Толей, взять в руки кувшин и надеть калоши: на дворе было по-весеннему сыро.
– Ты куда? Можно с тобой? – подхватилась Вера, ожидая по пути услышать ещё что-нибудь удивительное.
– Пойдём, – ответила мама.
Но по дороге она молчала. «Мы идём к полицаю? – испугалась Вера, когда мама остановилась у калитки соседа. – Зачем?» Она вспомнила, как по его команде таскала в гору воду, и как стёрла шею коромыслом, и как после тяжёлых вёдер ныла спина.
– Володечка, – стала просить мама, когда полицай вышел, – вот тебе горлач сметаны. Только как Толю вызовут, ты скажи, что он трошки трёкнутый.
Вера смотрела, как шевелятся сухие губы полицая, когда он говорит. Раскрываются не полностью, не вытягиваются на звуках «о» или «у», а смыкаются, будто две железные пластины. Может, он что-то скрывает? Конечно! Он же полицай. Но почему перешёл на сторону немцев? Почему не воюет сейчас, как отец? Как Саша и Володя…
– Володя, – повторила, обращаясь к полицаю, мама, – уж прошу.
Вернувшись домой, она достала ткань и лоскутки. Сперва пошила штаны. Затем оборвала их до колена. После – продырявила сзади. И в конце залатала эту дыру, неровно пристегав к ней белый лапик-заплатку.
Толя натянул обновку с неохотой. Мама взъерошила ему волосы и ещё долго шептала что-то на ухо, а на пороге шлёпнула – прямо по заплатке.
– Лапик поможет.
