В актовом зале техникума комиссия вызывала прибывших по одному. Многие мальчишки были в костюмах, часто не по размеру. Девочки, скорее уже девушки, – с аккуратными причёсками. Вот полицай вышел звать Толю. Тот ещё два раза прокатился с перил, а после, скосив глаза, вбежал в зал с радостным «Гутен таг!»
– А это чудо откуда?
– Я не чудо, – осклабился Толя. – Я хлопец.
– И что хочет хлопец? – усмехнулся кто-то из комиссии.
– Хочу поехать в Германию!
– А что хлопец умеет?
– Всё умею! И танцевать умею! – С этими словами Толя встал на четвереньки и, похлопывая одной рукой по белому лапику, запел:
Комиссия уставилась на полицая.
– Да он немного с дуринкой, – сказал тот. – Вот и теперь срам поёт.
– Так дай ему коленкой под одно место!
Полицай так и сделал, прикрикнув:
– Беги к мамке домой!
Увидев в окно Толю, мама выскочила ему навстречу, обхватила и расцеловала. А дома налила кружку неразбавленного молока и положила две картофелины. Не перемёрзшие, очищенные.
– У тёти Дуси взяла. Знала же, что вернёшься. Ты нам здесь нужнее. И дело для тебя найдётся, – приговаривала она, приглаживая торчавшие в стороны волосы сына.
И оказалась права.
Через год, тёмным весенним вечером, в окно Лапенковых тихо постучали: тук-тук-тук!
Вера, боясь потревожить спавшую на коленях Басю, не подскочила, но, насколько могла, вытянула шею: кто там? Толя бросился к печи, достал ухват. С того дня, как он, послушав мать, прикинулся дурковатым и не прошёл комиссию, его не покидало чувство стыда.
– Чего? – подняла на него брови мать.
– Буду вас защищать, – нахмурился Толя, всматриваясь в темноту за окном.
– Узнать сначала надо кто, – сказала мать, подошла и открыла окно.
– Женщина, – раздался мужской голос, – Я пришёл из лесу. У тебя дети есть?
Толя стоял на месте, не выпуская ухвата, и внимательно смотрел на пригибавшегося мужчину в шапке с завязанными наверху «ушами» и красной звездой.
– Есть, – ответила мать.
– Сколько? – Мужчина чуть приподнялся, так что стал виден ворот стёганой телогрейки, и мельком глянул на Толю.
Он спросил у матери возраст детей и, задумчиво прищурившись, поинтересовался:
– Паренёк крепкий?
– Як тебе сказать? – задумалась та. – Як бульбы поест, так крепкий, а як голодный…
– В другом смысле, – спокойно сказал мужчина. – Умеет держать язык за зубами?
Мать тряхнула головой:
– Як камень! Слова не вымолвит.
Мужчина довольно кивнул.
– Надо сходить в город, – сказал он. – Узнать, где стоят немецкие танки, сколько их. Где их палатки. Сможет?
Толя глубоко вдохнул, чтобы сказать, что он готов. Он хочет помочь партизанам. Но мать, не поворачиваясь, ответила за него:
– Сможет. Но проинструктировать его надо.
– Пусть выходит. – И партизан словно растворился.
Мать закрыла окно и махнула Толе.
– Слыхал? Вот и пригодился. А то извёлся весь, як себя применить. Чего стоишь? Ждут тебя.
Толя бросился надеть пальто, которое хоть и было ему велико, потому что перешло от Саши, но грело хорошо. Сообразил, что не поставил на место ухват, бегом отнёс его к печи и только потом выскочил на улицу.
Вера ни о чём не спрашивала брата, когда тот пришёл. Серьёзный, даже будто повзрослевший.
Утром довольно шепнул Вере:
– На разведку. – И побежал.
Вера догадывалась, что Толя бегал и к школе, где с начала оккупации жили немцы, и в сторону леса, где в ряд стояли немецкие зенитки, и туда, ко рву, где навсегда уснула Мэйся. Возможно, даже заглядывал в окна полицая Секушенко. Возвращаясь, пыхтел с карандашом над тетрадью, которую прятал только ему известно где и никому не показывал. Лишь однажды Вера, делая вид, что ищет куриные кости, чтобы отнести Шельме, смогла краем глаза подсмотреть на листе в Толиной тетради жирные крестики по сторонам кривой линии. И то брат тут же захлопнул нарисованное.
Теперь знакомый уже стук в окно раздавался часто. До середины лета Вера слышала его по ночам, реже – под утро, несколько раз за неделю. Она переворачивалась с боку на бок, не размыкая глаз. Знала: сейчас скрипнет и тихонько хлопнет дверь – Толя пойдёт докладывать о том, что разведал. И снова засыпала.
В начале осени дождались глотка свежего воздуха.
– Скоро Красная армия освободит Чериков, – радостно сказал дед Григорий, вырезая на набалдашнике, служившем ручкой его трости, кукиш. – Вот вам, фашисты проклятые, а не наша земля!
Вера бы с удовольствием ещё понаблюдала, как из-под наточенного лезвия ножа выходит деревянный большой палец с широким ногтем, но мама позвала проверить, высохла ли лебеда. Её дети набрали несколько дней назад. Подойдя к расстеленной на полке тряпице, девочка взяла с неё стебель и надломила. Тот хрустнул – сухой. На всякий случай Вера ещё растёрла в пальцах белёсую цветочную стрелку. Пыль, которую мама называла мукой, посыпалась и полетела на платье.
– Ну что?
– Всё высохло, – вздохнула Вера. Она знала, что не сможет есть тошнотики. От одного их запаха её выворачивало.
