Дом постепенно приводили в порядок. Вере было лень обходить вокруг, а потом ещё открывать дверь, и она придумала более простой способ попасть внутрь: опиралась руками на сохранившуюся часть стены – по обеим сторонам от обвалившейся, – подтягивала под себя ноги и перепрыгивала прямо через фундамент. Вытаскивала из дома обгорелую утварь и выметала угли.
К зиме дырку в стене заделали и закрасили, до сильных морозов успели постелить полы из сосны. Сосед Василий к этому времени переехал куда-то к сестре, старой и полуслепой Анне – помогать по хозяйству. Настасье с детьми тоже помогли отстроиться. Но главная радость – вернулся папа!
Он был слаб: больные лёгкие не давали покоя. За время боёв папа два раза лежал в полевых госпиталях, а теперь пришёл домой негодным к дальнейшей службе. И оттого стал замкнутым.
Но Вера любила его так же сильно, как раньше. Она прибегала к нему под предлогом помочь, когда он налаживал своё довоенное ремесло – сапожничество. Придерживала колодку или подавала гвозди, смотрела на папины торчащие усы с сединой и морщинки у глаз, вслушивалась в его голос, прерываемый сухим кашлем. Такой родной и спокойный.
– Дело непростое, – сказал папа, размышляя, как подогнать под Верину ногу старые кирзовые сапоги, выменянные у солдат на молоко. – Придётся ещё портянок намотать, а то ножка-то у тебя мала. – И, прокашлявшись, добавил: – Но зато тепло будет. А то мать пошила тебе тапочки на книжной обложке вместо подмётки. Это, конечно, хорошо, но только сейчас, летом. В холода не пойдёт. – Он снова откашлялся: – Готовь, как говорится, сани летом.
Глядя на папу и слушая его, Вера улыбалась. Она ещё не знала, что готовит для неё это лето. Точнее, не оно, а фашисты.
Вера бежала через поле к Мане – похвалиться обновками. По дороге останавливалась и кружилась. Мама из своей тёмно-синей в красный цветочек юбки пошила ей удобные шаровары. Каждую штанину Вера подвязала вшитой верёвочкой – получились два ровных бантика. Как раз под стать бантику на красном, выкрашенном ягодами крушины, верёвочном пояске фуфайки. А ещё к школе мама обещала выменять у солдат на масло и перешить под Верин размер гимнастёрку. Вот Маня обзавидуется!
Увидев подружку, Вера хотела крикнуть ей, но прислушалась: что это? Далёкий, но всё нарастающий гул самолётов. Последние несколько дней немцы беспощадно обстреливали и бомбардировали освобождённый уже город. В вышине то раздавалось звонкое жужжание «мессершмиттов» вперемешку с трескотнёй их пулемётов и пушек, то басовистый гул бомбардировщиков.
Вера увидела в небе самолёт. А на земле, недалеко, раздались тревожные мужские голоса. Девочка оглянулась. По дороге ехал грузовик полуторка. Он остановился. Солдаты повыскакивали из кузова. Некоторые замахали ей руками, будто прогоняя. «Надо уходить», – поняла Вера, сделала шаг, снова глянула на немецкий самолёт, чтобы бежать в сторону от него, и – заворожённо замерла: от самолёта отделилось что-то серебристое, и так ярко блестело на солнце…
Бомба!
Вера сорвалась с места. На краю поля рос куст отцветшей уже сирени. Вера забежала за него и присела. Но тут – как шандарахнуло! Правую ногу словно резануло ниже колена – осколок…
Завернув болтавшееся мясо и прижимая его рукой, Вера быстро захромала к дому. Она видела, как несколько солдат из полуторки стали поднимать с травы своего израненного сослуживца. Под его телом лежал маленький мальчик. Он был жив. Солдаты кивнули ребёнку, мол, уходи, а товарища подхватили под руки и потащили в машину.
Полусогнувшись, Вера спешила к маме, стараясь не смотреть на ногу. Она нарочно глядела по сторонам, чтобы отвлечься от боли и не испугаться вида того, что ощущалось горячо и липко.
– Ой, мамочка, ой не гляди! Кажется, меня ранило.
Мама заметалась в растерянности. Выбежала из дома на дорогу. По ней, на счастье, на своей хромой кобыле, запряжённой в оглобли с телегой, ехал сосед Трофим.
– Трофимочка, отвези мою девочку в госпиталь, – побежала за ним мама.
В госпитале военврач, назвав Веру дочечкой, спросил:
– Можешь потерпеть?
– Могу.
– Умница. Только не плачь. А то в коридоре мама стоит. Услышит, что ты плачешь, упадёт ещё.
Вера не плакала, слёзы лились сами. Она только шипела сквозь зубы, пока врач обрезал куски мяса и зашивал рану. Потом он поднял девочку на руки и переложил на койку.
– Мамочка, миленькая, – запричитала Вера, когда мама вошла, – зачем ты меня привезла в тот госпиталь, где по живому режут? Лучше бы ты меня привезла туда, где покладут – и само заживает.
– Женщина, – обратился к маме врач, – я не смогу долго её держать. У меня солдаток некуда класть. Приезжай через неделю и забери дочку.
А Вере сказал:
– Ты умница: не плакала. Ты у нас герой!
На ногу Вере военврач наложил шину – зафиксировал. Нога перестала гнуться в колене. Но хорошо было то, что санитар подогнал под Верин рост костыли, и с ними можно было ходить.
