До аэропорта всего десять минут по шоссе – еще одно преимущество нашего маленького городка. Разгоняясь по дороге, я то и дело постукиваю указательным пальцем по рулю. Из-за радио я нервничаю. Я выключаю его и, наконец, паркую машину перед миниатюрным аэропортом.
Я вбегаю в покрытый ковром холл, переполненный туристами, которые то ли прибывают, то ли улетают.
– Извините, – бормочу я, протискиваясь мимо них и вытягивая шею, чтобы отыскать высокого широкоплечего парня, возможно, в бейсболке, потому что он обычно в ней, – извините, можно? Спасибо.
Я оглядываюсь по сторонам, верчусь, обыскиваю каждый сантиметр, осматриваю каждую голову из бесчисленного множества, но его там нет. Ругаясь, я достаю из кармана телефон, с третьей попытки разблокирую его, настолько сильно дрожат пальцы, но потом нахожу его номер, разблокирую, звоню…
Автоответчик. Пульс на шее бьется быстро и сильно. Я смотрю на табло. И вижу. Белые буквы на синем фоне.
Сиэтл – посадка.
Одна секунда – отчаяние.
Две секунды – слишком поздно.
Три секунды – я его потеряю.
Четыре секунды – я этого не допущу.
Пять секунд – крылья бабочки шевелятся. Я не сдаюсь. Должен быть какой-то способ. Должен быть.
И тут я вижу ее. Вот она, за стойкой в зале вылета аэропорта, ее глаза прикованы к экрану компьютера. Эмма Джонс, подруга со старшей школы. Жар заливает мое лицо, кожа горит, пока я бегу к ней через вестибюль. Я протискиваюсь мимо длинной очереди, натыкаясь на мрачные лица, но мне все равно, все это неважно. Я решительно проскакиваю перед человеком, стоящим в начале очереди, который уже собрался подойти к Эмме.
– Эй! – кричит парень в элегантном пальто «Берберри».
Я бросаю на него извиняющийся взгляд, хлопая руками по стойке сильнее, чем я рассчитывала.
– Эмма!
Она так сильно вздрагивает, что кладет руку на грудь:
– Господи, Ариа! Ты меня напугала.
– Мне нужна твоя помощь, – выпаливаю я пронзительным голосом.
– Сначала успокойся. Что-то случилось?
– Да. Нет. В смысле, Уайетт.
Она моргает:
– А что с Уайеттом?
– Он… Он собирается сесть на самолет. В Сиэтл.
Эмма хмурит светлые брови:
– И?
– Этого нельзя допустить.
Она смотрит на меня так, словно я сошла с ума.
– Ариа, ты говоришь глупости.
– Это потому, что… мы… Мне нужен билет, Эмма.
– В Сиэтл? – теперь она точно считает, что я сошла с ума. – Уже идет посадка, Ариа. Нельзя купить билет.
Я сглатываю. К сожалению, придется кое-что сделать. Я делаю глубокий вдох, затем говорю:
– В седьмом классе ты намочила штаны, Эмма, когда Уильям ушел покупать новый попкорн, и мальчишки в «Олдтаймере» включили старый фильм ужасов. Я отдала тебе свои штаны, Эмма. Я отдала их тебе не задумываясь и провела остаток вечера в колготках с оленями, потому что тебе нужна была моя помощь. А теперь мне нужно то же самое от тебя.
– Мои штаны?
– Твоя помощь!
Она поджимает губы, внимательно разглядывая меня, смотрит направо-налево, два раза, три раза, а затем выдыхает.
– Но так нельзя. Билет уже не купить.
– Эмма…
– Могу предложить только одно: дать тебе сделать объявление.
Облегчение. Чистое, незамутненное облегчение. Мои плечи опускаются. Я киваю:
– Этого достаточно. Пару секунд. Мне больше не надо.
– Шеф мне голову оторвет, – бормочет Эмма. С видом, далеким от восторга, она рукой приглашает меня за стойку и указывает на маленький микрофон рядом со своим компьютером.
Очередь за мной испускает коллективный вздох и щелкает языком. Некоторые в отчаянии вскидывают руки. С абсолютной уверенностью в том, что я никогда в жизни так не нервничала, я наклоняюсь над микрофоном. Сердце колотится о грудную клетку мощными бешеными ударами. Каждый нервный узел в теле передает тысячу заряженных искр напряжения, от которых я трепещу, пульсирую, надеюсь, боюсь – и все это одновременно. Я – сплошной комок нервов. Перед глазами все расплывается.
– Ариа, – это Эмма. – Все в порядке?
Туман медленно рассеивается. Я лишь смутно различаю гул голосов, пока киваю. Я пытаюсь удержаться на шатких ногах. Где-то здесь, он где-то здесь. Мой взгляд мечется по многочисленным головам, но я слишком нервничаю, я совершенно не в себе, о, Боже, помогите, помогите, я не вижу его бейсболку!
«Ну же, – шепчет голос в моей голове. – У тебя больше нет времени». Я делаю глубокий вдох.
– Знаешь, Лопез, мы были храбрыми, – начинаю я, мой голос ломается, но, тем не менее, тем не менее. – Такими храбрыми, мы постоянно боролись, причиняя друг другу боль, ты мне, а я – тебе, и все равно не сдавались. Черт, бороться за что-то, что причиняет тебе такую боль, что ты не можешь дышать, что толкает тебя вниз и хочет, чтобы ты разбился, – насколько это мазохизм? Но, честно говоря, Уайетт, оно того стоило. Все это. Слезы. Безнадежность. Ощущение пустоты в груди, которое я не могу больше выносить, потому что что оно там осело и гнездится, как будто я ему разрешала, как будто я этого хотела.
Я беспрестанно потираю грудь, вижу, как люди в зале аэропорта смотрят на меня, и стараюсь не обращать на них внимания.
