Я – Ариа Мур, и мне нравится то, кем я являюсь – индивидуальностью в этом мире, счастливой и полной жизни. Но, если честно?
Эту жизнь я должна прожить с Уайеттом. С ним лучше. С ним жизнь дороже. Горячее. В ней больше любви. Больше приключений. Она веселее. Ярче. Поэтичнее.
Только я могу решать, как мне строить свою жизнь, и я хочу прожить ее с Уайеттом, я хочу с Уайеттом всего.
Харпер приземляется на лед. Она осиливает прыжок. Открывает глаза. Видит меня. Видит, что я рядом, что я верю в нее, что я видела, как она поверила в себя, прямо перед этим прыжком, который обычно дается ей с таким трудом.
Она смеется. Тихо, едва уловимо, но в моих ушах ее смех звучит громко, словно это единственный звук в эту секунду. Чистый, яркий и полный жизни, он избавляет меня от последнего сомнения, от остатка неуверенности. Ведь он напоминает мне о том, как я звучу каждый раз, когда Уайетт заставляет меня смеяться, когда он говорит какую-нибудь бессмыслицу, но все равно дарит мне счастье, от которого в животе парит бабочка.
Набравшись решимости, я вкладываю свою кружку в мамину руку:
– Мне надо к нему.
Мамины глаза впиваются в мои, зеленые в зеленые:
– Тогда вперед, Ариа. Вперед!
Я киваю. Я лихорадочно обыскиваю площадь, но не в поисках его, потому что его там нет, это я поняла сразу, как только здесь оказалась.
Его там нет, зато есть его сестра. Камила грызет миндаль, наблюдая за тем, как Вон вальсирует на снегу в ростовом костюме, а вокруг него танцуют дети-снежинки.
– Камила!
Быстро дыша, я стучу ей по плечу. Несколько орешков миндаля падает в снег, и она вздрагивает.
– Господи, Ариа, – говорит она. – Ты меня напугала.
– Где Уайетт?
Она хмурится:
– Уайетт?
– Да!
– Зачем он тебе?
Я нетерпеливо, с замиранием вдыхаю, но воздух не успевает дойти до легких, и я начинаю дышать еще резче.
– Мне надо кое-что ему сказать.
– Ариа, – на ее лице появляется сочувствие. – Он уже понял.
– Что понял? – когда она не отвечает, я повторяю свой вопрос, но на этот раз в истерике, потому что, разумеется, я знаю, что она имеет в виду, и не хочу этого слышать, но мне все равно надо это услышать, потому что моя голова иногда чудит, сильно чудит. – Что понял?!
– Что все кончено. Он совершил ошибку, неосознанно, конечно, но тем не менее совершил, и теперь он это понимает. Уайетт понял, что должен тебя отпустить. Он сожалеет о том, что сделал, сожалеет очень горько, но он с этим сжился. Он двигается дальше, Ариа, он все принял. Я все еще люблю тебя как сестру, но, пожалуйста, прошу тебя, оставь его в покое, – ее густые ресницы касаются кожи, когда она ненадолго опускает веки, а затем смотрит на меня с болью в глазах. – Я не могу больше видеть, как он страдает.
Мое сердце замирает.
– Где он?
– Я никак не пойму. Он тебе не нужен, но ты все равно не хочешь оставить его в покое.
– Где он?!
Когда она поджимает губы, и ее лицо становится суровым, я понимаю, что так ничего не добьюсь. Я провожу гриффиндорской перчаткой по своему лицу и моргаю, чтобы затем твердо и прямо посмотреть ей в глаза.
– Послушай меня. Я знаю, ты мне не веришь, но я хочу сохранить то, что у нас было. Я в самом деле этого хочу. И на этот раз окончательно, как раньше, только по-новому, навсегда.
Камила задерживает дыхание, а затем снова дрожа выдыхает:
– Если ты еще раз причинишь ему боль, я тебя никогда не прощу.
– Тогда я сама себе этого не прощу, Камила.
Она колеблется. Какое-то время она смотрит на меня, затем отворачивается, раздувает ноздри и наблюдает за танцующими детьми-снежинками.
Наконец, она вздыхает:
– Он в аэропорту.
– В аэропорту?!
– Он получил предложение от «Сиэтл Крокодайлз». Они хотят его в команду, – она недовольно кривится. – Он летит к ним подписать контракт.
Ее слова обрушиваются на меня, как всепожирающая беспощадная лавина.
– Что?!
Камила ничего не говорит, только смотрит на меня, и от этого становится еще хуже, беда становится осязаемой. Я сбивчиво добавляю:
– Но… как же… ваш дом? И ты?
– Он подыскивает нам там новый.
– Как «новый»?
Мысль о том, что Уайетт может уехать из Аспена и начать все с чистого листа, не укладывается у меня в голове. Аспен без семьи Лопез – это как… Я не знаю. Так не бывает. Просто не бывает.
Камила засовывает руки в карманы пальто:
– Если хочешь с ним поговорить, сделай это сейчас. Поезжай в аэропорт. Иначе будет слишком поздно.
Мой рот открывается, а глаза превращаются в огромные шары, когда я моргаю.
Раз.
Второй.
А потом бегу.
Я бегу так, как никогда в жизни не бегала, мимо Вона, ползающего по снегу, мимо детей, окруживших его, мимо Пейсли, Гвендолин, Леви, Эрин и Нокса, вопросительно смотрящих на меня, дальше, дальше, дальше, быстрее, быстрее, быстрее.
Дыхание сбивается, когда я добираюсь до машины, открываю дверь, включаю двигатель – давай же, поехали! Снег взметается вверх, пока я резко поворачиваю, проезжая мимо дома Уайетта. Я мчусь по Баттермилк-Маунтин авеню, вправо-влево-вправо, палец болит, потому что жму на поворотники сильнее, чем следует. Кружка Уайетта с бессмысленной надписью крутится взад-вперед на своей ленточке, будто подбадривая меня: «Быстрее, Ариа, быстрее».
