– Ты не обязана мне верить, – говорит она. Ее мягкий голос перетекает в рождественский гимн, мелодия которого наполняет воздух. – На твоем месте я бы тоже не поверила. Но мне важно было тебе рассказать. Я должна была объясниться, и тебе нужно знать, что я бы никогда такого не сделала с Уайеттом, если бы я… – она колеблется. Задумывается. – Если бы я была собой.
Я моргаю. Быстро. И понимаю, что должна что-то сказать. Вместо этого я просто смотрю на нее широко раскрытыми глазами, отчего ей, вероятно, кажется, что я в самом деле решила, что она сошла с ума. Теплый свет фонарей подчеркивает легкий блеск в ее глазах. Гвендолин грустно улыбается, но затем снова пожимает плечами и отворачивается от меня. И лишь когда она начинает тяжело шагать в сторону леса, я постепенно прихожу в себя.
– Гвен!
Я иду за ней, и на этот раз именно я хватаю ее за запястье.
Она поворачивается и смотрит на меня. И мне самой не верится, что я собираюсь сказать ей следующие слова:
– Я тебе верю.
У нее от удивления открывается рот:
– Ты… что?
– Я тебе верю, – повторяю я, на этот раз увереннее. – И мне жаль, что тебе приходится жить в этих страхах. А еще прости, что осуждала тебя за то, что ты сделала, сама того не желая. Но все же…
Ее плечи опускаются:
– И все же ты не можешь меня простить.
Я горько кривлю рот.
– Да, по крайней мере, мне этого хочется. Но это трудно. Уайетт был… он для меня все. И эти образы постоянно крутятся у меня в голове. Я так хочу, чтобы все снова было хорошо, Гвен. Очень хочу. Но ты всегда у меня перед глазами, под ним, и все это время я винила во всем тебя. Верить тебе, сама понимаешь, это одно, но забыть обо всем – это…
– Практически невозможно, – Гвен переводит взгляд на ель, с ветвей которой на землю падают комья снега. Она вздыхает и снова смотрит на меня. – Я это понимаю, Ариа. И, возможно, мы уже никогда не будем общаться так, как раньше, но я ценю то, что ты меня выслушала.
Только тогда я отпускаю ее запястье и печально хмурю брови.
– Я постараюсь тебя простить. Я обещаю приложить все усилия. Но я не могу сказать, когда это случится. Не знаю, смогу ли в принципе. Но я постараюсь, Гвен, потому что верю, что мне это нужно не меньше, чем тебе.
Гвен кивает:
– Может быть, когда-нибудь.
Я улыбаюсь:
– Может быть, когда-нибудь.
Проходит мгновение, в течение которого мы просто смотрим друг на друга. Наконец Гвен опускает глаза и проходит мимо меня, возвращаясь на площадь. Я наблюдаю, как она присоединяется к Пейсли и остальным, которые тут же переводят на нее внимание. Леви что-то говорит, и Гвен осторожно смеется.
– Ты не меняешься.
Я вздрагиваю второй раз за вечер.
Рядом со мной появляется мама. С нежной улыбкой она протягивает мне кружку горячего глинтвейна. Я беру ее в руки:
– Ты о чем?
На короткий миг мама закрывает глаза, и я вижу, как она вдыхает сладкие ароматы: жареный миндаль в карамели и пончики, вафли с маслом и пряники, сахарная глазурь, шоколад, сладкое, сладкое, сладкое, сладкое, все райское, все чудесное.
– Когда тебе грустно или когда тебе приходится быть сильнее, чем ты есть, ты уходишь в себя и ищешь там себя же, меланхолично и тихо.
Я некоторое время смотрю на нее, затем делаю глоток глинтвейна и окидываю взглядом празднично украшенную площадь у Серебряного озера. Из динамиков звучит песня Jingle Bells Фрэнка Синатры, а жители Аспена ходят между раскладными столами и радостно смеются. Я делаю еще глоток и наблюдаю за людьми, за их чувствами, за счастьем в их глазах.
– Мне больно.
– Да, больно, – она переводит взгляд на Уильяма, который снова занят дискуссией с Духовной Сьюзан. Она дико жестикулирует руками, а позади, нестройным полукругом, ее ждут двенадцать нервных детских лиц в костюмах лебедей. – И это нормально, Ариа. Грусти, но не забывай, что ты больше. Больше, чем просто воспоминания. В тебе так много того, что стоит любить, и ты должна себя полюбить. С Уайеттом или без него.
– Знаю.
И я говорю это серьезно. Это странно, совершенно безумно, ведь я могла решить, что после нашей последней встречи отколется последний камушек, и я окончательно потеряю опору и упаду в бездну. Но даже когда ноги несли меня через ночь, через наш заснеженный городок домой, я понимала, что ничего подобного не происходит. Не было никакой пропасти. Почва под ногами была твердой, каждый шаг, каждое движение, но все равно было больно. Внутри меня горел огонь, который невозможно было погасить даже в потаенных уголках моей души. Конечно, ведь я люблю Уайетта, мальчика с щелью в зубах, с ямочками, люблю эту звезду хоккея, в чьих глазах сияла луна в глубокой ночи, когда наши губы соприкасались, говорили о любви, без слов. Я всегда буду любить его.
Но прощание сопровождалось не только болью. Было кое-что еще. Что-то, что я открыла для себя только сейчас, хотя оно давно уже расцвело. Как будто густой туман внутри меня наконец рассеялся, как будто я выросла, хотя мне казалось, что я проиграла. Я поняла, насколько я сильна. Какой сильной сделала меня эта боль.
