– Не сдавайся, Гвен. – Пейсли хочет выглядеть серьёзной, но впечатление портит набитый пиццей рот. – Не имеет значения, что произошло на вечеринке. Просто забудь об этом.
– Не могу.
– Ну не забывай об этом, но продолжай. Просто продолжай идти.
– Думаешь, это сработает?
Она кивает.
– Я знаю, что это сработает. И чаще всего, если ты не будешь стоять на месте, жизнь сама подскажет дорогу.
– Надеюсь, правильную дорогу.
– Жизнь знает, какая правильная.
Я прижимаюсь к подруге. Вместе мы наблюдаем, как снежинки танцуют под мелодию жизни. Освещённые звёздами, освещённые икеевской гирляндой, они описывают волшебство свободного падения, прыжок в неизвестность и красоту диких моментов.
Кусочек брокколи падает на мою худи. Я отбрасываю его в сторону и смотрю на себя сверху вниз. На худи зелёное пятно над буквой «Г», но я всё равно улыбаюсь, потому что выгляжу так, будто это я.
Я чувствую себя раздавленным. Понятия не имею, как долго я спал. Самое большее – минут сорок пять. Остальное время я лежал без сна и сквозь панорамные окна таращился на зелёно-белые ели Аспенского нагорья. Их стена казалась плотной, крепкой и загадочной.
Они похожи на Гвен.
В какой-то момент я встал и отодвинул кровать в угол к окнам. Она идеально поместилась в нишу. Теперь, когда я просыпаюсь ночью лицом влево, первое, что вижу – это заснеженные ели. И когда сажусь и выпрямляюсь, глядя прямо перед собой, то же самое. Это была лучшая идея, которая пришла мне в голову прошлой ночью, чтобы отвлечься.
От Гвен. От Брайони. И от конфликта в моей голове. Всё равно одна похожа на другую, и пора бы избавиться от внутреннего магнита, который притягивает меня к сложным девушкам. Мне не нужна вторая Брайони.
В раздевалке я достаю из спортивной сумки коньки и на завязанных шнурках вешаю их через плечо. Убираю сумку в шкафчик, а затем тащу своё переутомлённое тело вверх по лестнице в гостиную. Мой серый найковский костюм пахнет кондиционером для белья Аддингтонов. Апельсин и облепиха. Для ультрачувствительной кожи, ведь Джорджия опасается, что другое средство окажется недостаточно хорошим для меня. Как и упоминал, я её младенец. И, как уже рассказывал, я совсем не против.
Ещё рано. Почти полседьмого. За исключением Харпер, в фойе нет спортсменов. Она рассеянно помешивает ложечкой капучино, скользя мечтательным взглядом по галерее на свежую поверхность катка.
Я встаю у стойки, устало улыбаюсь черноволосой официантке и заказываю кофе.
– Доброе утро, – здороваюсь, подсаживаясь к Харпер.
Когда она поднимает глаза, замечаю, что её лицо выглядит едва ли не более усталым, чем моё.
– Доброе утро, Оскар.
– Рано ты.
Она слабо улыбается.
– Да и ты тоже.
– Не мог уснуть.
Харпер подносит чашку к губам и делает глоток.
– Что не давало тебе уснуть?
– Мысли.
– Поделишься, какие?
Я заглядываю в свою чёрную жижу. Затем откидываюсь на спинку стула и провожу рукой по волосам. Короткая щетина колет мою ладонь.
– Нет.
– Тоже неплохо, – пожимает она плечами.
Несколько мгновений мы молчим, слышно только, как прихлёбываем напитки. Я следом за Харпер бросаю взгляд на галерею как раз в ту секунду, когда раздаётся звук коньков по льду.
На каток выходит Гвен, и моё сердце словно захлёбывается. Хочется прикрикнуть на него, но вместо этого я сжимаю чашку с горячим кофе, не обращая внимания на то, что обжигаю ладони. Под бело-жёлтым светом потолочных светильников Гвен сияет не хуже вороны на восходе солнца. Она одета в чёрное облегающее платье, состоящее из боди со спиной, прикрытой лишь прозрачным кружевом, и элегантными тёмными цветами, которые украшают рукава и короткую развевающуюся юбку.
Гвен не скользит по катку. Она несётся. Как будто желая избавиться от накопившихся эмоций, бьёт лезвиями по льду, а потом бросается вперёд, исполняя танец, который рассказывает о печали и отчаянии. Я не могу оторвать глаз от сурового выражения её лица. Она ожесточённо сжимает губы, делая безупречный двойной аксель, и идеально приземляется. Но, похоже, блестящая работа её сегодня не интересует. Судя по всему, она не видит в ней смысла. Не испытывает внутреннего счастья на катке. Гвен прыгает назад-наружу для поворота и приземляется на левую ногу назад-внутрь – ойлер, соединительный элемент, позволяющий далее выполнить прыжок с внутреннего ребра. Сальхов или флип. Гвен решается на тройной флип, в котором совсем не чувствуется гармонии.
Три скачка проносятся один за другим.
Быстро.
Яростно.
Жёстко.
Они вызывают у меня желание подойти и заключить Гвен в объятия. К тому же там, на катке, во время выполнения заклона на одной ноге её взгляд устремлён в потолок, а руки – живописное воплощение меланхолии. В этот момент мне кажется, что я ещё никогда не видел ничего прекраснее.
– Вот дерьмо! – внезапно произносит Харпер.
Я отворачиваюсь от своего потерянного ворона, хотя и боюсь, что он может улететь. Харпер смотрит на меня, слегка наклонив голову.
– Это твои мысли о Гвен?
Я закатываю глаза и делаю глоток кофе.
– Нет.
