– Не-а. – С одного из длинных столов Пейсли берёт чашку с глинтвейном. С неё улыбается толстощёкий Санта-Клаус. По-моему, он пьян. Знакомое состояние. Я бы тоже напилась, если бы мне за одну ночь пришлось посетить почти восемь миллиардов человек на летающих санях, запряжённых оленями. – Я выросла в трейлере, где важнее рождественских фильмов было то, какой сосед отправится в праздники навещать свою семью, чтобы мама могла вломиться в его трейлер.
Я тоже беру глинтвейн и смотрю на неё поверх края своей чашки.
– Это просто ужасно.
Она пожимает плечами.
– Иногда мне доставались хорошие вещи. Один раз тамагочи. Он чуть не умер с голоду, но я его спасла.
– Похоже на тебя, – хмыкаю я. – Ты всегда спасаешь всех и вся. Сначала тамагочи, потом Нокса и… ой, а теперь меня. Ой, давай-ка, встань передо мной!
– Почему? Кто там?
– Оскар. Вон там, возле фигуристов из Иллинойса.
Я незаметно выталкиваю Пейсли перед собой, но это мало помогает. Это всё равно, что пытаться спрятать ствол секвойи за фонарным столбом.
– Что он делает? – спрашиваю. – Он смотрит сюда?
– Нет. Он смеётся с высокой девушкой. Вау, она действительно высокая! – Пейсли почёсывает за ухом, и теперь на коже у неё красуется две красных полосы. – Думаю, это та девушка из кружка. Но он должен смеяться не с ней, а с
– Ты определённо не будешь его подзывать.
Подруга собирается поднять руку, но я удерживаю её.
– Пейс, – шиплю я. – я позову кур! Клянусь, я позову кур.
Повернувшись ко мне, она поднимает бровь.
– Ты угрожаешь мне концом света?
– Да.
Она смеётся.
– Что плохого в том, что он подойдёт?
– Ты знаешь, что мы целовались после катания на собаках.
– И?
– А до этого, на тренировке, он всё время заигрывал.
– Ну и?
– И… да.
– Это не ответ.
Я закусываю нижнюю губу.
– Возможно, я написала ему в инсту и предложила вместе пойти на рождественскую вечеринку.
– О, вау! – Пейсли бросает на меня укоризненный взгляд, прихлёбывая вино. – Ты хотела меня заоскарить.
– Заоскарить?
– Новое признанное выражение, обозначающее «Гвен заменяет Пейсли Оскаром».
– Какая хрень.
– Он отказался?
Я качаю головой.
– Даже не ответил.
– Чего?
– Понятия не имею. Он точно прочитал. – Я беру имбирное печенье с рождественской тарелки рядом с чашками. – И я написала несколько раз. Всего три сообщения. Очень неловко.
– О боже. Что с ним не так?
Пожав плечами, я проглатываю последний кусочек печенья и одним глотком выпиваю полчашки.
– Пойдём потанцуем?
– Никто не танцует.
– А я хочу.
– Под рождественскую музыку?
– Да.
Пейсли делает ещё один глоток глинтвейна и одаривает меня долгим тяжёлым взглядом. Проходит целая вечность, прежде чем она замечает:
– Ты очень сильно втюрилась в этого парня.
Я не успеваю ответить, поскольку в ту же секунду к нам подходит красивый парень со смуглой кожей и зелёными глазами. На меня накатывает дежавю. Я его откуда-то знаю.
– Прошу прощения, – он расплывается в ослепительной белозубой улыбке, – ты же Гвен?
– М-м-м. – Я крепче сжимаю чашку. – Да?
– Боже мой! – Он издаёт удивленный смешок. – Я просто не верю.
Я моргаю.
– Во что ты не веришь?
– Я думал, что больше никогда тебя не увижу!
– Ладно, – бормочу я. – Мне уже страшно.
Пейсли молча следит за нашим разговором, переводя взгляд с него на меня и обратно, а потом легонько касается моего локтя.
– Вон там Леви. Он стоит один рядом с яичным пуншем, и это очень тревожный сигнал. Мне лучше пойти к нему. Прослежу, чтобы он не перебрал в приступе любовной тоски. – Она делает небольшую паузу, а затем добавляет: – Ух ты, как поэтично звучит «приступ любовной тоски»!
С робкой улыбкой она поднимает руку и спешит через зал.
Парень продолжает таращиться на меня так, словно я его любовь, три года назад потерявшаяся на нагорье. Я прочищаю горло, и это, похоже, возвращает его на землю.
– Прости. Но, Гвен, неужели ты не помнишь? Юниорский гран-при в Вермонте. Нам было по пятнадцать, и ты поцеловала меня после церемонии награждения.
– О мой бог! – Я недоверчиво качаю головой. – Джимми?
– Ага, – смеётся он.
– О мой бог, ты так изменился! Прямо вау! – Я жестом провожу от его торса к ногам и обратно. При этом глинтвейн проливается на ладонь, и я облизываю её. Джимми пялится на мой язык, и я быстро опускаю руку. – Ты такой… широкий!
– Немного, – со смехом соглашается он.
«Немного» – это мягко сказано. У Джимми, которого я помню, были прыщи, и он был тощим как жердь. А этот… ну, совсем не такой. Его лицо гладкое и чистое, а рукава водолазки плотно облегают натренированные бицепсы. Меня бросает в жар. Не знаю, из-за глинтвейна это или из-за его внешнего вида, потому что Джимми чертовски похож на молодого Дуэйна «Скалу» Джонсона. Божечки.
– Итак, м-м-м. – Я допиваю остатки глинтвейна, ставлю чашку к другим пустым, с пьяными Санта-Клаусами, и сразу же беру себе следующую. – Ты всё ещё катаешься?
– Конечно. – Джимми пьёт не глинтвейн. У него бокал шампанского. – Всё ещё одиночник. В этом году мне предстоит выступить на Skate America. Последние несколько лет я не мог пройти квалификацию.
– Ты всё ещё выступаешь за клуб из Айовы?
