– Мой плоский юмор тоже был грустным. Он хотел попрощаться и чуть не поднялся с пола. Это было бы концом его плоскости.
– Боже мой, – Пейсли театрально хлопает себя рукой по груди, – мы чуть не потеряли его?
Гвен серьёзно кивает.
– Едва. Я смогла спасти его, но потребовалось, чтобы Бинг Кросби в это поверил.
– Твой кролик умер? – в ужасе спрашиваю я.
– Нет, – качает головой Гвен. – Ему просто приходилось мириться с тем, что я обнимаю его.
– А ему это не нравится?
– Он это ненавидит, – в один голос отвечают Пейсли и Гвен и смеются.
Я допиваю остатки протеинового коктейля. Достигнув дна стакана, соломинка издаёт хлюпающий звук.
– Ты можешь взять меня вместо него. Клянусь, я не такой, как твой кролик. Я не кусаюсь.
– Бинг Кросби не кусается, – возражает Гвен. – И он мягкий. Намного мягче, чем ты.
– Откуда это ты знаешь? – Я провожу рукой по волосам. – Мои волосы мягки, как овечья шерсть.
– Ну да.
– Правда. Потрогай.
– Нет, спасибо. – Губы Гвен складываются в ухмылку. – Кроме того, я не имею в виду твои волосы.
– Правильно. – Я подавляю ухмылку. – Другие части моего тела… значительно твёрже.
– Это я тоже не имела в виду! И если ты сейчас предложишь потрогать, я тебя ударю.
– Становится жарко.
– Боже, я не желаю это слушать! – Пейсли прижимает ладони к оттопыренным ушам. – Я не хочу слушать ваши непристойности.
Щёки Гвен краснеют.
– Мы не говорим непристойностей.
– Сейчас мы делаем не что иное, как говорим непристойности, чизкейк.
На стене начинают пищать большие электронные часы. Перерыв закончился, и Гвен с облегчением выдыхает:
– Боже, эти часы меня знают. Они точно знают, что мне нужно и когда мне это нужно.
– О, Гвен. – Я задеваю коленом её колено, и она замирает. – У тебя получается не лучше, знаешь об этом?
Пейсли вытирает лицо тыльной стороной ладони.
– Надо запомнить никогда больше не проводить перерыв вместе с Оскаром и Гвен.
Она встаёт, относит Ханне пустой стакан и спускается по лестнице. Я кладу ладони на стол и наклоняюсь к Гвен.
– Что тебе нужно и когда тебе это нужно, да?
Она закусывает нижнюю губу.
– Я имела в виду часы.
– Конечно, Гвен. – Я ухмыляюсь. – Наверняка.
Я замечаю, как она прижимает бёдра друг к другу и беспокойно елозит взад-вперёд на стуле.
– Ты не можешь прекратить?
– Что?
– Так разговаривать, если нам действительно придётся вместе вернуться на лёд.
– Как же я разговариваю?
– Так… грубо. – Сглотнув, она смотрит на меня. Трепещущие веки. Завораживающий взгляд. – И сексуально.
Это слово из её уст. Дерьмо. У меня тут же стояк.
И судя по тому, как Гвен скользит глазами по столу и опускается в низ моего туловища, она, очевидно, догадывается. Румянец на её лице загорается ярче.
– Тебе стоит задуматься. Похоже, тебя возбуждает ледовый дворец.
Я смеюсь.
– Почему это?
– Сначала у тебя стояк наверху у двери Холмса. Теперь в фойе. Если хочешь, в следующий раз я покажу тебе котельные.
– Вау! – Я делаю потрясённое лицо. – Котельные! Серьёзно, Гвен, ты собралась пытать меня? Я имею в виду
– Я знаю. А после котельных… – Она с многозначительным видом наклоняется вперёд.
– Что? – спрашиваю я в притворном напряжении.
– Кабинет завхоза.
– О господи! – Я прижимаю руку к груди. – Я этого не перенесу. У меня взорвётся член.
Она начинает громко смеяться.
– Ну и дубина же ты.
Гвен поднимается. Направляясь за ней в фойе, я моргаю.
– Ну-ка ещё раз скажи, что я дубина, и я перекину тебя через плечо.
– Ты этого не сделаешь. Здесь, на лестнице.
– О, ты посмотри, как она думает.
– Ты дубина.
Гвен визжит, когда я хватаю её за бёдра и перекидываю через плечо. Стучит маленькими кулачками по моей спине, и я почти ничего не чувствую. Она стучит и смеётся, стучит и смеётся, оживляя моё сердце, которое уже целую вечность напоминало груду осколков. Звонко смеясь, эта девочка медленно, осторожно и кропотливо собирает его воедино.
И это моё новое любимое чувство.
– Надень же своё платье-рюкзак.
Я бросаю взгляд через плечо, роясь в шкафу, и сверкаю глазами на Пейсли.
– Ещё одно слово об этом платье, и я покрашу тебе волосы в зелёный цвет.
Она хихикает и с улыбкой на губах гладит Бинга Кросби, который сидит у неё на коленях и, похоже, наслаждается. Я каждый день слежу за тем, чтобы этот меланхоличный комок шерсти не умер с голоду, а он меня ненавидит. Пейсли даёт ему смертельно вредные «Skittles», и её он любит. Может ли кто-нибудь объяснить мне правила игры в этой жизни, пожалуйста?
– Как ты ладишь с отцом? – мягко интересуется она. – Вы разговаривали?
– Время от времени. Прямо сейчас он ласков со мной. – Я снимаю с вешалки тёмное платье с прозрачными чёрными рукавами в цветочек. – Можно надеть это?
– Да, но я всё-таки за платье-рюкзак.
