Огромная империя пропадала, и казалось, уже не было сил удержать ее. Шестнадцатый год оказался годом несбывшихся надежд и упущенных возможностей. В то время как немцы и французы с англичанами устилали своими косточками поля под Верденом и на Сомме[11], обескровленная и изможденная прошлогодним отступлением русская армия получила столь необходимую передышку. Едва обучив и вооружив поставленных под ружье мужиков, к лету она вновь перешла в атаку. И вновь русский солдат карабкался на карпатские кручи, вновь шел вперед сквозь полесские леса, вытаскивая свои сапоги из чавкающей жижи мазурских болот. Когда истомленное русское войско одолело врага в Галиции, и русский солдат опять поставил свой сапог на горы Карпатские, сил дальше идти уже не было. Взяли Луцк, но не одолели Львова. А под Барановичами и вовсе не смогли одолеть немца, потеряв при этом восемьдесят тысяч мужиков. Благоприятный момент закончить войну одним ударом был упущен. Опять потянулись вглубь России санитарные эшелоны с ранеными и длинные колонны пленных. Хозяйство России было надорвано военными расходами, в стране нарастали хаос и анархия. Император Николай ощущал, что подле него образуется глухая стена между подданными и его персоной. Депутаты неистовствовали и требовали ответственного правительства, придворные плели интриги и заговоры, генералы с иронией пересмеивались у него за спиной. Он кожей чувствовал пустоту вокруг него. Он остался один!
В воскресный день января тысяча девятьсот семнадцатого года земский статистик города Минска Михаил Александрович Михайлов[12], на службу в комитет Западного фронта Всероссийского земского союза не пошел. Верный своей многолетней практике, он тщательно сделал утреннюю гимнастику, помассировал повреждённый казаками мениск, после утреннего чаепития уселся в свое любимое кресло и, предвкушая несколько приятых часов, взял в руки, присланные по его просьбе, материалы о действиях фельдмаршала Ласси[13] по завоеванию Крыма. Хоть он не был кадровым военным, однако, военное дело любил, а военная история и вовсе была его страстью. Пусть подпольная работа отнимает много времени и сил, Михайлов взял за правило хоть час в день, да посвящать изучению военной премудрости. Он много читал по военной истории, а затем сам «проигрывал» в уме все замечательные битвы и целые компании.
Только Михаил Александрович углубился в жизнеописание знаменитого петровского полководца, как в дверь постучали. В дверь вошел молодцеватый, крепко сложенный драгунский корнет с двумя Георгиевскими крестами на груди. Едва пробивающиеся усы на красном от мороза лице были подернуты инеем. Потопав сапогами и стряхнув снег с бекеши, юноша снял папаху и произнес слова пароля:
— Здравствуйте, мне сестра подсказала, что по этому адресу дают уроки французского.
— Вы ошиблись, здесь преподают только немецкий, уроки французского — в соседнем доме. — условленным образом ответил Михайлов.
— Ну, здравствуйте, товарищ Арсений. — совершенно с другой интонацией, как своего, вторично поприветствовал военный. — А меня кличут товарищ Меч.
— Как же, как же, мы с вами заочно давно знакомы. — радостно поприветствовал своего партийного товарища товарищ Арсений. — Ваша деятельность на фронте достойна всяческих похвал. Какими судьбами к нам, в тыл?
— Проездом, из кавалерийской школы прапорщиков. Получил новое назначение на фронт.
— Вот что, товарищ, раздевайтесь и проходите, так просто я вас не отпущу. Будем чай пить, а за чаем и поговорим. Дела, брат, такие пошли, что за час и не обговоришь.
Уже значительно позже, отогревшись и размякнув, корнет рассказывал внимательно слушавшему товарищу Арсению о настроениях в солдатской массе и среди юнкеров школы прапорщиков.
— Ваши выводы, корнет? — поинтересовался товарищ Арсений, пряча в свою русую бороду улыбку.
— Царизм упустил свой шанс выиграть войну в прошлом году, когда все силы немцев были на Западе.
— Вот именно! Надо уметь так бездарно управлять страной и командовать войсками. Брусилова Западный фронт не поддержал и позволил немцам подтянуть резервы и купировать результаты блистательной операции! — поддержал юношу товарищ Арсений. — А теперь воевать никто не хочет, все только и говорят о революции. Только остатки сознательности удерживают армию от того, чтобы эта вооруженная четырёхмиллионная армия не бросила фронт и не рванула в свои деревеньки делить землицу. Здесь, в Минске расплодилось огромное количество запасных частей, выздоравливающих солдат, не желающих идти на фронт. Все они уже не бойцы: деморализованы и разложены. В случае краха самодержавия эта огромная масса может устроить здесь такие беспорядки, что мало не покажется. А людей нет! Поэтому считаю, что нечего тебе на фронте делать. Оставайся здесь. Будешь мне помогать формировать революционные отряды из солдат и рабочих.
— А как же фронт, долг? Я не хочу становиться дезертиром.
