Фрунзе внимательно выслушал своего юного друга, не возмутился, не обозвал контрой, подумал, прежде чем ответить, ведь сам не раз задавал себе эти вопросы.
— Знаешь, а пожалуй, отчасти твоя правда в словах есть. Я сейчас занимаюсь историей Франко-Прусской войны. Тогда тоже рухнула империя, и Франция стала республикой в самый разгар войны. Но война показала, насколько прогнил императорский режим. Ведь патриотизм не есть верность правительству страны и согласие с тем правлением, которое в стране есть. Романовы настолько достали всех, что только революция стала выходом. Разве мы, революционеры, виноваты, что они не смогли мобилизовать народ? Они не смогли даже ясно объяснить цели войны! Разве революционеры повинны в том, что мужики бросили фронт и ринулись в свои деревеньки делить землю? Нет, это Романовы за полвека не сподобились решить аграрный вопрос. Народную власть, ту, что выполняет народные чаяния, народ будет защищать, за такую власть народ будет готов умирать. И за мир мы не на условиях немцев, а за всеобщий демократический мир.
— Да, но все действия новых, революционных властей, направлены на то, чтобы уничтожить армию. Тот же Приказ № 1 ведет к полному развалу. И вот результат — провалились все летние наступления русской армии, даже новые территории потеряли. В моем понимании армия — то, что подчиняется приказам одного, а не место, где ведутся бесконечные дискуссии и выносятся различные резолюции.
— Не волнуйся, Николай. Не мы, большевики, а либералы и мелкобуржуазные социалисты, сейчас стоящие у руля, виноваты в губительном для войск Приказе № 1. Мы же, когда придем к власти, создадим новую армию — революционную армию, спаянную сознательной железной дисциплиной. В этой армии власть командира будет опираться на его авторитет. Это будет народная армия. И с ней мы одержим новые победы над мировым капиталом.
— Тогда гнать надо это Временное правительство, пока они тут все не развалили!
— Вот этим мы и займемся. Контрреволюция подняла голову, а Временное правительство не способно с ней справиться. Пора устанавливать настоящую революционную власть, нашу, народную! Тебе, Николай, надлежит ехать в Москву. Ты проявил себя как прекрасный агитатор и организатор, а в Москве много военных училищ и мало надежных войск, надо помочь.
— А как же часть?
— Тебе теперь надо выполнять приказа своей партии, а не армейского начальства. Я тоже уезжаю.
— Куда?
— В Иваново, в Шую. Там крепкая большевистская организация, там у меня остались партийные связи. Буду формировать отряды Красной Гвардии.
— Ой, да у меня там дружок в Шуе, Кирилл! Наш, партийный. Привет не передадите? И Глаше, супруге его? Почитай, три годка не виделись.
— Обязательно передам, если встречу.
На том и расстались, обменявшись на прощанье крепким мужским рукопожатием.
«Гибель близка человечьей породы,
Зевс поднимается пылью на них,
Рухнут с уступов шумящие воды,
Выступят воды из трещин земных.
Смерти средь воя, и свиста, и стона
Не избежит ни один человек,
Кроме того, кто из крепкого клена
Под время выспросит верный ковчег.».
Весна четвёртого года войны. Вдоль западного побережья древней Атлантики протянулась чудовищных размеров агломерация. Новая «столица мира», уютно разместившийся на островах мегаполис, встречал приезжих из Европы исполинской фигурой бабы. Устремлённые вверх шпили небоскрёбов выдвинули в свой авангард эту огромную бабищу с факелом в руке, сурово взирающую со своего каменного постамента на приплывающих пилигримов.
Впрочем, в городе царил уют и комфорт, давно забытый на старом континенте. Пересекались под прямым углом широкие стрит и авеню, по углам которых зеленели многочисленные парки и скверы. Истошно сигналили клаксонами автомобили, бесконечным потоком несущиеся по прямым улицам. В неисчислимых кафешках и ресторациях черные как смоль негры в белоснежных сорочках играли джаз и свинг, а безукоризненно одетые дамы и джентльмены пробовали свои силы в танго, новомодном танце, лишь недавно вышедшем из городских трущоб на широкие площадки центральных проспектов.
