— Да вы… — Коля, запнувшись, некоторое время беззвучно шевелит губами, не находя слов. — Да вы что, дорогой товарищ? Мы же тут не в бирюльки играем, а берем социалистические обязательства. Как же так можно, чтобы дать слово и не сдержать его? Так советские люди не поступают. Раз я сказал, что к Первому мая овладею специальностью шофера-электромеханика, значит, овладею!
— А если я сижу за индикатором высоты, а захочу еще научиться работать за индикатором кругового обзора? Это будет считаться?
Коля снисходительно пожимает плечами.
— Пожалуйста!.. Только в нашем отделении это пройденный этап. У нас каждый может заменить товарища. Вот даже новичок Гречуха и тот уже на двух индикаторах работает. Правильно я говорю, товарищ Гречуха?
В самой середине зала проворно поднимается невысокий шустрый солдат. Как-то бочком он ловко выскальзывает в проход между рядами, принимает стойку «смирно».
— Не совсем правильно, товарищ младший сержант, — бойко заявляет он, лукаво косясь на Захарчука, который сидит рядом, упершись кулаком в подбородок. — Пока вы были в Москве, я третий индикатор освоил. С помощью вот товарища лейтенанта, конечно.
— Выходит, отстал я от жизни…
В зале снова поднимается оживленный шумок. Обращаясь друг к другу, солдаты задвигались на местах, заскрипели скамейками. Одновременно посыпались вопросы — и к командиру роты, и к его заместителю, и к Николаю Ветохину. И все голоса перекрывает все тот же дотошный тенорок:
— Гречухе, ему хорошо, он техникум окончил, а как остальным молодым солдатам?
Оживление в зале начинало переходить дозволенные границы. «Ох уж эта мне демократия!..» — морщится Лыков и не может удержаться, чтобы мысленно не выругаться. Он встает и громко стучит костяшками пальцев по столу. Шум гаснет, как пламя под струей огнетушителя. Яков Миронович выдерживает паузу и произносит укоризненно:
— Соревнование, спора нет, дело хорошее. Но зачем же дисциплину нарушать, други милые? Давайте соблюдать порядок. Отделение Ветохина, насколько я понимаю, вызывает на соревнование отделение Калашникова. Как вы, товарищ Калашников, принимаете вызов?
Тугодум по природе, Калашников не любит принимать поспешных решений, делать все с кондачка. Он смотрит, как всегда, исподлобья, на мясистых губах его блуждает нечто похожее на тень улыбки.
— Вообще-то мы не против соревнования, но…
— Что но?
— Надо подумать, товарищ майор, обсудить пунктик за пунктиком. Как же иначе? Может, мы что добавим к тому, что тут Ветохин зачитал. Вот, скажем, спорт. Возможно, я прослушал, но у Ветохина о нем вроде как ничего не сказано. А надо бы включить пунктик — кому сдать нормы ГТО, кому стать разрядником…
— Насчет того, чтобы подумать, резонно сказано. Как замполит?
— Я тоже считаю, что резонно, — соглашается Алексей. Он встает из-за стола и, большой, громоздкий, приближается к самому краю сцены. — Давайте, товарищи, сделаем так: сегодня-завтра подумаем, взвесим свои возможности. А завтра вечером окончательно оформим это дело. Согласны?
— Согласны! — нестройно, но дружно выдохнул зал.
— Вот и договорились. После перерыва, минут через десять, состоится концерт художественной самодеятельности. Посмотрим, чем нас порадуют наши артисты.
Задернули пестренький, сшитый из штапеля занавес. Из-за него послышались таинственные стуки, шарканье ног. На сцене что-то перетаскивали волоком, что-то устанавливали — «артисты» готовились показать веселую одноактную пьесу из колхозной жизни. Постановщиками и исполнителями главных ролей, как и вообще организаторами всего концерта, были лейтенант Гарусов, младшие сержанты Дзюба и Лесных.
Но разве мыслима настоящая, приличная самодеятельность без участия в ней женщин? Конечно нет. И часть женщин гарнизона была «вовлечена» в нее. Тамара Павловна согласилась спеть несколько песен под аккомпанемент гармони, Дуняша вполне устроила режиссера Гарусова как исполнительница главной женской роли в пьесе.
Даже Маргариту Ефимовну уговорили выйти на сцену в качестве исполнительницы роли стряпухи. Правда, вся ее роль сводилась к тому, чтобы ударить тряпкой озорного тракториста, открывшего самовольно крышку котла, и сказать: «Куда ты нос суешь? Вот непутевый!» Несмотря на скромность роли, готовилась Маргоша к выходу на сцену с полной ответственностью. Она сотни раз репетировала перед зеркалом, а когда домой являлся Леонид, шлепала его полотенцем и кричала сердито: «Куда ты нос суешь? Вот непутевый!» И Леня отвечал словами веселого тракториста: «У вас, тетка Степанида, никакой деликатности нет в обращении с кавалерами». Потом добавлял уже не по тексту пьесы: «Ну тебя к шутам с твоими комедиями, собирай обедать». Но Маргоша приставала к нему и плаксиво тянула: «Ой, Ленечка, давай еще разок прорепетируем…»
Не нашли в гарнизоне партнершу Дзюбе для плясок. Вздыхали, вспоминая суматошную и разбитную подругу лейтенанта Захарчука. Та могла бы «отколоть» любой номер, но пойди-ка разыщи ее! Сам Захарчук не знает, где его Нинок…
