Так… Где же тут? Ага, вот оно… «Шире развернем социалистическое соревнование. Речь младшего сержанта Н. Ветохина…»
Никогда еще газета не была так интересна, как сегодня. Молодец Коля! Исполнил-таки наказ товарищей!
Наклонив голову, Лыков вместе со всеми слушал Колину речь, и рушилось его привычное представление об армейских устоях. «А может быть, Министр обороны поправит младшего сержанта Ветохина? — раздумывал он, не зная, желать этого или не желать. И тут же отвергал это предположение: — Нет, не поправит, пожалуй. Раз вынесли в заголовок «Шире соревнование», то не поправит. Видно, есть такая установка — развернуть социалистическое соревнование и в армии. Вообще-то эта штука полезная, вон как рота пошла в гору…»
После, уже в кабинете своего заместителя, Лыков признался:
— Выходит, Кузьмич, ошибался я. Вы с Гарусовым верх берете. Но ведь такая, бес ее возьми, была установка — никаких соревнований, выполняй уставные требования, и точка. Теперь придется переоценивать ценности, ничего не попишешь…
На второй день пришли газеты с заключительным словом Министра обороны. Сторонники соревнования в армейских условиях имели все основания торжествовать. Министр сказал, что совершенно правы делегаты, поднимавшие вопрос о широком развертывании социалистического соревнования в частях и подразделениях Советских Вооруженных Сил, что ему особенно понравилась смелая и толковая речь младшего сержанта Ветохина.
— Раз такое дело, — потирая руки, произнес решительно майор Лыков, — начинаем действовать. Такой развернем штурм-поход, что чертям будет тошно!
Вся рота в каком-то радостном возбуждении ждала возвращения из Москвы Николая Ветохина. Газеты газетами, а послушать живое слово самого делегата совсем иное дело. Однако Ветохина «перехватили» в Светлограде. Об этом Лыкова предупредил по телефону подполковник Воронин.
— Вы уж не обижайтесь на нас и потерпите, — сказал он. — Задержим мы тут вашего делегата. Денька на два — не больше… Надо же и нам его послушать. Пусть расскажет о своих впечатлениях от поездки в столицу.
В голосе Воронина улавливались нотки добродушной шутливости. Так и представлялось Якову Мироновичу, как щурились весело молодые глаза Воронина, как теплые лучики теснились вокруг них. И рад и горд был майор, что не из какого-нибудь другого подразделения, а именно из его, «лыковской», роты был направлен посланец в Москву на Всеармейское совещание. Знай наших!
Яков Миронович довольно хмыкнул в трубку:
— Ну что же с вами поделаешь… Вы — начальство.
«Домой» Ветохин возвратился в субботу поздно вечером. В Солнечном ему предлагали задержаться до завтра, чтобы подвезти на машине, но он отказался. Ему хотелось скорее в родную роту, к товарищам, с которыми, как казалось Коле, он не виделся целый год.
К автобусной остановке встречать «москвича» пришли Толя Ветохин и еще несколько солдат. Делегату не терпелось скорее добраться до военного городка, а сопровождающие шли не спеша, тянули время — им хотелось на ходу перехватить побольше новостей.
И вот Коля Ветохин в казарме. Друзья-товарищи окружили его, расспрашивали о Москве, о Кремле, об интересных встречах. Коля отвечал неторопливо, с достоинством, и всем казалось, что за время пребывания в столице стал он каким-то иным — более возмужалым, более солидным. Даже родной брат не осмеливался называть его, как прежде, Колькой, а величал Николаем.
Еще долго держали бы Колю в живом кольце восторженные сослуживцы, но в казарму вошел старшина Пахоменко. Фыркнув в усы, распорядился:
— А ну давайте рассредоточимся! Чего сгрудились? Для беседы будет потом время. Вас, младший сержант Ветохин, прошу сейчас же в баньку — помыться, белье сменить. Ясно?
— Ясно, товарищ старшина, но я недавно мылся…
— Это неважно. Занесешь какую-нибудь инфекцию, кто будет отвечать? Помыться и сменить нательное белье! Постельное тоже сменить! Затем в распоряжение Желудева — расход оставлен. Ясно?
Желудев уже поджидал Николая Ветохина. Распарившемуся в бане, чистенькому, как огурчик, Коле он самолично поднес наполненную до краев миску наваристого борща, источавшего невыносимо аппетитный запах. Сверху борщ был покрыт янтарным слоем жира. После борща на столе, покрытом поверх клеенки подсиненной скатертью, появились увесистые котлеты, донельзя нашпигованные перцем, чесноком и еще какими-то только повару известными специями.
— Но ведь ужин положен из одного блюда? — недоумевает Коля.
Желудев самодовольно кивает головой: знаем, мол, что делаем.
— Тут и обед и ужин вместе, — говорит он.
В заключение обильной трапезы повар подает Коле стакан крепкого чая с двойной порцией сахара и два румяных и пухлых пончика.
— Кушай на здоровье, небось в Москве разные там деликатесы, а сытности никакой.
Хорошо пропотел путешественник в бане, а за угощением Желудева раскрасневшееся лицо его снова, как обильной росой, покрылось капельками пота.
