– Я не воровка, – ответила она с той самой улыбкой, от которой становилась совершенно неотразимой. – Возможно, однажды я стану убийцей, но я не способна украсть ни у кого. Даже у этого дурачка, с которым сплю, и который не имеет ни малейшего понятия о размере своего астрономического состояния.
– Красть у богатых, чтобы отдать бедным, никогда не считалось преступлением. Что, я вам напоминаю Робин Гуда? Налейте мне!
– Нет!
– Но я же у себя дома! В одном из своих домов.
– Даже так, – ответил бразилец, пряча бутылку за спину, – вы уже выпили слишком много, а мне нужно, чтобы вы слушали внимательно. Если вы пообещаете, что не разведётесь, я обещаю найти способ дать вам доступ к огромным суммам денег для строительства тысяч детских домов и больниц, не «обворовывая» при этом вашего мужа. У меня отличная команда налоговых консультантов, и я вас уверяю…
– Не продолжайте! – перебила его Наима Фонсека, подняв руку в однозначном жесте. – Я верю, что вы способны на это, но боюсь, вы меня не поняли. Я больше не хочу учиться и учиться тому, что мне уже почти не пригодится, и ждать, пока Ромен закончит свои встречи и пришлёт за мной машину, чтобы мы поехали на ужин с людьми, с которыми у меня нет ничего общего. Мужчины только и мечтают затащить меня в постель, а женщины меня ненавидят. У меня нет друзей, только преподаватели, и я чувствую себя как медаль, которую кто-то надевает, выходя в свет. Нет! – уверенно закончила она. – Я поняла, что с каждым днём всё чаще прибегаю к рому, и уверена: либо я разведусь, либо закончу как мой отец – алкоголичкой.
Над широким каменным сводом просторных ворот возвышался большой рельефный герб, и оттуда гравийная дорожка, пролегающая между рядом берёз, вела прямо к крыльцу самого большого из современных зданий, разбросанных по десятку гектаров лугов и рощ, сквозь которые извивался ручей с кристально чистой водой.
Это просторное место выглядело как райский уголок, и вновь прибывшему показалось, что он действительно достиг самого порога рая в тот самый момент, когда, выйдя из машины, увидел неповторимое лицо Наимы Фонсеки, радостно улыбавшейся и протянувшей ему руки в спонтанном проявлении искренней привязанности.
– Ты наконец-то здесь! – воскликнула она с воодушевлением. – Как же я рада тебя видеть!
Она выглядела стройнее, но при этом заметно загорела, и, хотя была одета всего лишь в джинсы и свободную блузу, по-прежнему оставалась безусловно исключительной женщиной.
Её глаза сияли ярче, чем когда-либо, в каждом её движении ощущался восторг, и когда она взяла бразильца под руку и мягко подтолкнула его, приглашая пройтись по территории, которой вполне могла гордиться, в её голосе звучала живость, совершенно нехарактерная для той женщины, которая как-то призналась ему ночью, что боится однажды стать алкоголичкой.
Гаэтано Дердериану вдруг показалось, что мир закружился у него перед глазами.
Деревья казались зелёнее, трава – свежее, небо – ярче, воздух – ароматнее, лишь потому что всё это находилось рядом с женщиной, с которой он однажды познакомился в небольшом зале великолепного дворца на берегу Луары.
Тон её голоса – спокойный и опьяняющий – лишь немного омрачался, когда всплывал горький образ её мужа, которого, казалось, она хранила в памяти не столько как мужчину, с которым делила постель столько лет, сколько как друга, товарища, почти как брата – жестоко, преждевременно и несправедливо ушедшего из жизни.
– Больше всего меня продолжает мучить, – сказала она, когда спустя некоторое время они сели на каменную скамью в круглой беседке, с которой открывался вид на большую часть окружающего пейзажа, – то, что мне так и не удалось вернуть его тело. Нет ни могилы, к которой можно было бы прийти и положить цветы, ни красивого места, где рассеяли бы его прах.
– Это, без сомнения, была одна из самых тяжёлых трагедий того дня, – признал пернамбуканец. – Каждый человек в состоянии, пусть даже с трудом, смириться с исчезновением любимого, но никто не может смириться с тем, что он исчез бесследно. У меня есть друг, который до сих пор убеждён, что однажды его дочь возникнет из ниоткуда, снова материализуется и обнимет его.
– Иногда я представляю себе Ромена, сидящего за своим огромным эбеновым столом в том кабинете, таком же, как и все его другие, но с видом на Манхэттен, – как он сначала с любопытством, затем с недоверием, а потом уже с ужасом смотрел, как прямо на него летит огромный самолёт, и всё, о чём я могу тогда думать – вспоминал ли он обо мне в эти последние мгновения?
– Уверен, он держался за твой образ как за единственную спасительную соломинку.
– Самое странное, – сказала венесуэлка с лёгкой горькой усмешкой, – в том, что не я спасла его, а он спас меня. Жестоко это признавать, но именно его смерть позволила мне найти свой настоящий путь.