Лисняк рассмеялся и замахал руками. Савка настаивал на своем:
— Я в колхозе с первого дня и всегда лично при лошадях. Так пусть Иван нарисует меня на коне… Сейчас схожу и приведу Горлицу…
— Так то ж кобыла, — заметил Михей.
— Если Иван захочет, то сделает из нее жеребца. Разве ему трудно? А без коня я кто? Подумают, что какой-нибудь столяр…
— На коне и дурак поедет, — оскорбленно ответил Дынька, — а ты попробуй сделай хоть раму…
— Да это я не о тебе, — оправдывался Чемерис, смекнув, что Дынька в самом деле может отказаться делать раму для его портрета.
Иван Лисняк пояснил, что под портретом будет подпись: «Конюх Чемерис», — и это несколько успокоило Савку. Но перед тем, как сесть в соответствующую позу на лавке, он написал новое требование: «Нарисуй меня в таком пиджаке, в каком я ходил на пасху и на Первое мая в сорок первом году».
Лисняк никак не мог вспомнить, какой был пиджак у Савки, и Чемерис начал рассказывать Кожухарю и Дыньке да писать Ивану:
— Такой был синеватый, даже будто зеленый, а по нему полоска шла… В Косополье купил перед самой войной… Добрый пиджак был, сейчас таких нет. Не шьют…
— Пусть тебя Иван в генеральском мундире нарисует, — посоветовал Кожухарь.
— Зачем это я в генеральский наряжусь, если был только полковником?
— Вот брешет, вот брешет, — мотал головой Дынька, будто отбивался от мух.
— Да все об этом знают! — вошел в роль Савка. — Спроси Михея…
— Ему присвоили полковника после того, как Савка два самолета сбил, — подтвердил Михей.
— Когда, как? Ты сбил? — Дынька показал пальцем на Чемериса.
— Лично сбил, — ответил Савка. — А дело было так…
Иван Лисняк не слышал, о чем говорил Савка, но догадывался, что он рассказывал какую-то новую невероятную историю. Иван смотрел на высокий лоб, на умные, хитроватые глаза Чемериса и думал, что, наверное, мог бы выйти из него и генерал и изобретатель или артист, если б не безмерная любовь к земле, которая с детства и на всю жизнь приковала его к этим сосенским полям… И Лисняк рисовал Савку Чемериса не просто конюхом, а мыслителем, который знал тайны земледелия…
Через неделю Лисняк закончил портрет Стешки. Все восхищенно хвалили Ивана, а Стешка, посмотрев на красивую гордую девушку, сказала:
— Это не я.
А сама хорошо знала, что это она…
Портреты вывесили на щитах при въезде в село. Издали казалось, что они вырастали из земли.
Каждое утро по пути в бригады заворачивал сюда и Дмитро Кутень. Хитро щурился Савка Чемерис, будто угадывал мысли агронома. Гордо смотрела на Кутня нарисованная Стешка: ей было безразлично. А живой?
Живая тоже не обращала на него никакого внимания. Один раз удалось ему подстеречь ее, когда она ехала домой. Стешка остановила коня:
— Чего тебе?
— Выслушай меня, Стешка.
— Я знаю, что ты скажешь… Но я не поверю ни одному твоему слову.
— Я люблю тебя.
— Нет никакой любви. Есть только страдания… И ты не ходи за мной.
— Стешка, есть любовь, есть, — прошептал Дмитро. — Какой ты хочешь любви? Я все для тебя сделаю.
— Мне ничего не надо.
Стешка дернула за повод, и Гнедко послушно обошел Кутня.
— Я знаю, кого ты любишь, но разве ты нужна ему? — крикнул вдогонку Дмитро. — Вернись!
В ответ только удаляющийся топот копыт…
Теперь Стешка ночевала в летнем лагере. Доярки, закончив работу, ехали домой, а она оставалась одна. Даже подпасков отпускала. Они загоняли скот в ограду, выпрашивали у Стешки денег на кино, и, позабыв об усталости, мчались полевыми тропинками в село.
Надвигалась ночь, но не утихал шум на полях. Ползали по пшеничному полю комбайны, сновали груженные зерном автомашины, надрывно гудели, кромсая землю тяжелыми плугами, тракторы. Этот шум напоминал Стешке, что она не одинока в этом ночном поле. Она раскладывала костер и просиживала возле него часами, наблюдая, как взлетают в небо снопы искр. В душе Стешка надеялась, что, может, на этот огонек придет он. Но таяли короткие июльские ночи, а он не приходил… Стешке были видны отсюда далекие отблески фар — там пахал Платон. Разве не видит он этого костра или не знает, кто его зажег?
Уже вспыхнула утренняя заря, а Стешка все еще сидела у потухшего костра. Она искала в мыслях хоть какую-нибудь утеху, но не находила. Зрело неудержимое желание сделать ему больно. Пусть он видит, что у нее нет теперь ни радости, ни счастья. О, не знает он еще Стешки!
Холодно. Низко стелился туман. Сморенная бессонной ночью и трудными мыслями, Стешка пошла в маленькую хатенку-вагончик, где стояли бидоны. Охапка сена, застланная белым рядном, — не постель. Кажется, что не успела и глаза закрыть, как уже появились доярки, стали выносить бидоны. Не уснешь. И Стешка вышла из вагончика, росным лугом побежала к Русавке, раздевшись, прыгнула в сонную воду. Потом доярки угощали ее парным молоком, свежим хлебом и медом. Прибежали заспанные подпаски с торбочками через плечо, открыли ограду и выгнали на пастбище скот.
